и никто в семье не воспринимал это как что-то из ряда вон выходящее.
Остаток вечера прошёл без сюрпризов. Никита с Алиной ближе к девяти вызвали такси и уехали, а мама ещё успела сунуть им контейнер с оставшимся шашлыком. Я осталась на кухне: собрала тарелки, протёрла стол, перемыла посуду. Перед уходом снова сказала отцу, чтобы не забыл выпить лекарства, потом заказала машину и поехала домой. По дороге я думала уже не о семейном ужине, а о завтрашней смене и о кроссовках. Старые после дождя окончательно разлезлись, когда я весь день носилась по складской территории. Но мысленно прикинула расходы и решила: ладно, потерпят до следующего месяца.
Понедельник выдался нервным и плотным. Проверяющие из офиса оказались въедливыми: почти три часа ходили по складу, сверяли остатки, заглядывали в журналы, задавали уточняющие вопросы. К счастью, всё сошлось, замечаний не оставили. Аванс, как и всегда, пришёл примерно в обед. Я почти сразу открыла банковское приложение и отправила маме пять тысяч гривен. Хотела вдогонку написать: «Перевела», но меня отвлекли новые грузчики, которым надо было объяснить порядок приёмки. Потом закрутилась и про сообщение просто забыла.
Через две недели мама снова позвонила и пригласила меня в субботу на ужин. Никакого повода не было — просто собраться за столом. Я приехала после смены, выжатая почти до пустоты. Никита с Алиной уже сидели на кухне. Мама нажарила картошки с грибами, достала банку солёных огурцов, поставила хлеб, чайник, сок.
Разговор крутился вокруг ремонта сервисного центра. Никита всё же надумал брать кредит, а родители, как выяснилось, согласились помочь ему с первым взносом. Я слушала, кивала в нужных местах, но сама почти не включалась. За эту неделю я так наобщалась с цифрами, накладными и остатками, что дома хотелось просто молчать.
И вдруг мама, размешивая чай в кружке, сказала на всю кухню:
— Александра, а ты когда мне пять тысяч вернёшь? Я тебе не банк, чтобы деньги просто так раздавать. Ты заняла, я уже и забыла, а ты молчишь.
На кухне будто выключили звук. Никита застыл с ложкой в руке. Алина уставилась в тарелку. Отец негромко кашлянул, потянулся было к хлебу, но почему-то сразу убрал руку.
Я смотрела на маму, а она — на меня. И самое странное было не в словах, а в её лице. Там не было ни раздражения, ни упрёка, ни злости. Обычное спокойное выражение, с которым она могла спросить, оплатила ли я интернет или купила ли домой соль.
— Мам, я же перевела, — сказала я. — В понедельник. В день аванса.
— Да? — она нахмурилась, достала телефон, открыла банковское приложение и начала листать историю операций. Прищурилась, поводила пальцем по экрану. — А, точно. Есть. Вижу.
На этом всё закончилось. Ни «прости», ни «ой, перепутала», ни даже неловкой улыбки. Мама просто убрала телефон в карман халата и снова принялась мешать чай, словно ничего особенного не произошло. Никита тут же подхватил тему процентов по кредиту. Алина налила себе ещё сока. Отец наконец взял кусок хлеба.
А я сидела и думала. Даже не о деньгах. И не о том, что мама могла забыть. Я вспоминала другое: ей ни разу не пришло в голову спросить у Никиты, когда он вернёт сто двадцать тысяч гривен за ремонт машины. Она ни разу не напомнила ему про сорок тысяч гривен на синтезатор. Ни словом не обмолвилась о камере, которая так и лежала у него в чехле и покрывалась пылью. Не вспоминала про кредиты, которые родители закрывали, пока он «искал себя» и не мог определиться, чем хочет заниматься. Три дня назад она перевела ему три тысячи гривен на продукты и даже не намекнула, что ждёт их обратно.
А мои пять тысяч гривен, взятые на четыре дня до аванса, она запомнила. Более того — решила спросить об этом при всех, за общим столом. Так, будто это совершенно естественно. Так, будто я не дочь, а должница, с которой нужно разбираться публично.
Я допила чай, сказала, что устала после смены, и вызвала такси. Уже в машине снова открыла банковское приложение и проверила историю переводов. Всё было на месте: понедельник, 12:34, перевод маме. Деньги она получила. Просто не заметила. Или не захотела заметить. Потому что дело было не в том, вернула я их или нет. Ей зачем-то было нужно напомнить.
Дома я опустилась на диван и долго смотрела в одну точку на стене. В памяти сами собой начали всплывать похожие эпизоды.
После развода я три месяца жила у родителей, пока искала работу и квартиру. Почти каждый вечер мама спрашивала, не нашла ли я уже что-нибудь, и добавляла: «Ты бы поторопилась, а то нам с отцом неудобно». Когда Никита расстался со своей предыдущей девушкой, он прожил у них почти год. И никто ни разу не сказал ему, что он мешает или занимает чужое место.
Потом вспомнился день рождения отца два года назад. Я тогда подарила конверт с деньгами — пятнадцать тысяч гривен. Мама вздохнула: «Ну зачем ты так, ты же сама на съёмной квартире живёшь». А Никита принёс кружку с какой-то надписью, и мама весь вечер умилялась: «Какой молодец, такую душевную вещь выбрал».
Вспомнилась и прошлогодняя осень, когда у меня в съёмной квартире сломалась стиральная машина. Хозяйка сразу сказала: ремонт за мой счёт. Я позвонила маме и спросила, сможет ли отец хотя бы посмотреть, в чём проблема. Он когда-то работал механиком в автопарке и в технике разбирался. Мама ответила: «Папа устаёт, не надо его дёргать. Вызови мастера». Мастер взял четыре тысячи гривен. А через месяц стиралка сломалась у Никиты, и отец поехал к нему через весь город, разобрал машинку, заказал какую-то деталь, потом снова приехал и всё собрал. Потратил на это два дня.
Я не завидовала Никите. Правда не завидовала. Я понимала: он младше, мягче по характеру, чаще ошибается, ему сложнее держаться на ногах. Но тот вопрос за столом окончательно показал мне, что в нашей семье мои долги всегда считались долгами, а его просьбы — просто обстоятельствами, которые надо понять.