Тут я окончательно поняла: вмешиваться Дмитрий не собирался. Ему было куда удобнее, чтобы я раз в неделю молча перетерпела этот обед, чем самому объяснять Елене Сергеевне, что её невестка не обязана есть всё, что появляется на столе. В каком-то смысле я даже могла его понять: он приходил с работы вымотанный, хотел спокойных воскресений, а не разговоров на повышенных тонах между женой и матерью. Но и превращать каждый семейный визит в испытание голодом я не намеревалась.
На третье воскресенье я решила не передавать просьбы через Дмитрия, а поговорить с Еленой Сергеевной сама. Мы приехали чуть раньше обычного, когда она ещё хлопотала на кухне и только раскладывала блюда. Я вошла, предложила помощь и, стараясь говорить максимально мягко, сказала:
— Елена Сергеевна, давайте я что-нибудь нарежу или подам. И ещё хотела попросить: может, в следующий раз запечём курицу или приготовим мясо? Только без рыбы. Я правда её совсем не ем. И корицу в пирог, если можно, не добавляйте. Он и так будет вкусным.
Она как раз держала в руках баночку с корицей и собиралась высыпать её в тесто. На секунду замерла, повернулась ко мне и посмотрела так, будто я сказала нечто совершенно нелепое.
— Мария, тебе просто кажется, что ты рыбу не любишь, — произнесла она с терпеливой улыбкой. — Ты моей ещё толком не пробовала. Попробуешь — сама увидишь, понравится. Я же стараюсь. А корица полезная, она для пищеварения хороша. Авокадо, между прочим, тоже сплошные витамины.
— Елена Сергеевна, я не хочу спорить о пользе продуктов, — ответила я, всё ещё стараясь держаться спокойно. — Мне просто хочется приезжать к вам и иметь возможность поесть то, что мне действительно подходит. Разве это какая-то странная просьба?
— Не странная, — она поставила баночку на стол и взяла венчик. — Только знаешь, когда я вышла замуж за отца Дмитрия, я у своей свекрови ела всё, что она подавала. Без разговоров. Потому что уважала дом, в который пришла. А сейчас молодые сразу начинают: это не буду, то уберите, это я не ем. Я же тебе не сырую рыбу предлагаю. Она запечённая, с лимоном, с луком. Попробуй нормально. Уверяю, тебе понравится.
После этих слов стало ясно: разговора не получится. Для Елены Сергеевны мой отказ был не про вкус и не про привычки. Она воспринимала его как проверку на уважение. Будто я должна была доказать, что готова принять всё, что она ставит передо мной, — буквально и символически. Это был экзамен на послушание. Сдамся — буду каждое воскресенье давиться рыбой и делать вид, что благодарна. Не сдамся — окажусь голодной, капризной и виноватой.
В тот день всё закончилось по прежнему сценарию. Я вышла из-за стола почти ни с чем: съела ломтик хлеба и выпила стакан компота из сухофруктов. Компот, к счастью, оказался сладким, с черносливом и курагой, но назвать это полноценным обедом было невозможно.
Вечером я позвонила своей маме. Она живёт в соседнем городе, добираться до неё около трёх часов электричкой, поэтому видимся мы не так часто, как хотелось бы. Я рассказала ей всё с самого начала: и про рыбу, и про корицу, и про разговор на кухне. Мама выслушала меня без перебиваний, а потом сказала:
— Доченька, скажу тебе прямо: свекровь — это не родная мама. Она сейчас смотрит, где у тебя граница. Если прогнёшься в начале, потом будешь уступать всю жизнь. Хочешь нормально есть — бери еду с собой. Или вообще не езди. Пусть Дмитрий сам со своей матерью договаривается.
Совет был разумный, но резко прекращать поездки я пока не решалась. Мы только поженились, и устраивать открытую войну в первые месяцы брака мне не хотелось. Поэтому я выбрала вариант помягче.
К следующему воскресенью я заранее приготовила себе контейнер: отварное мясо, гречку и простой салат из огурцов с помидорами — без авокадо, без кинзы и без каких-либо сюрпризов. Убрала всё в сумку. Когда мы приехали к Елене Сергеевне и она начала ставить на стол тарелки с рыбой и своим салатом, я молча достала контейнер и поставила его перед собой.
За столом повисла такая тишина, будто я не обед принесла, а объявила о разводе. Елена Сергеевна застыла с ложкой салата в руке. Дмитрий посмотрел на меня с немым ужасом: мол, ты что сейчас делаешь? Его отец, Андрей Викторович, который обычно спокойно ел всё, что ему клали, и никогда не вмешивался в семейные споры, отложил вилку и с нескрываемым любопытством уставился на мой контейнер. Похоже, за все годы их брака никто в этом доме ещё не позволял себе ничего подобного.
— Это что такое? — тихо спросила Елена Сергеевна, и голос у неё стал совсем чужим.
— Мой обед, — ровно ответила я. — Я не хочу вас обидеть, Елена Сергеевна. Но рыбу, авокадо и корицу я не ем, вы об этом знаете. Я привезла то, что могу есть, чтобы не сидеть голодной. Вы готовите для Дмитрия, для Андрея Викторовича, для себя — пожалуйста, я не возражаю. А я поем своё.
— В нашем доме так не делают, — сказала она, медленно откладывая ложку. — За общий стол со своей едой не садятся.
— А в вашем доме принято кормить гостей тем, что они не едят? — спросила я.
Фраза прозвучала резче, чем я планировала. Дмитрий под столом больно нажал мне на ногу, явно требуя остановиться. Но я уже устала молчать и делать вид, что ничего не происходит.
— Я ведь для тебя стараюсь, — снова произнесла Елена Сергеевна. — Ты хотя бы попробуй, прежде чем отказываться.
— Я пробовала, — сказала я. — Три раза. Мне не нравится. Я взрослый человек и имею право не есть то, от чего мне неприятно.
И тут неожиданно вмешался Андрей Викторович:
— Елена, оставь ты девочку в покое. Не хочет рыбу — пусть ест свою гречку. Тебе-то что, жалко?
В тот момент я была ему так благодарна, что даже не смогла подобрать слов. Елена Сергеевна сжала губы в тонкую линию, но больше ничего не сказала. Обед прошёл почти в полной тишине. Я ела свою гречку с мясом, Дмитрий — рыбу, свёкор молча жевал и время от времени бросал на меня сочувственные взгляды. Сама Елена Сергеевна к своей тарелке почти не притронулась. Отодвинула её и заметила, что устала, пока готовила, поэтому аппетит пропал.
Когда мы вернулись домой, Дмитрий всё-таки начал серьёзный разговор. Он не кричал — голос он вообще повышал редко, — но говорил тяжело, с обидой, будто я предала не только его мать, но и всю их семью.
— Ты поставила маму в ужасно неловкое положение перед всеми, — сказал он. — Она готовила, старалась, а ты достала контейнер и стала есть своё. Мария, это неуважение.
— Неуважение — это три воскресенья подряд готовить блюда, которые твоя жена не ест, — ответила я. — И делать вид, будто всё нормально. Чего ты от меня хотел? Чтобы я через силу давилась рыбой, а потом мне было плохо? Или чтобы я сидела голодная и злая, пока ты спокойно ешь мамины пироги?
— Я хочу, чтобы в семье был мир, — устало произнёс Дмитрий. — Ты не понимаешь: мама всю жизнь проводит на кухне. Так она, по его словам, выражает любовь.