На экране высветилось сообщение от Алексея: «Задерживаюсь. Буду где-то к восьми».
Я долго смотрела на эти несколько слов. Потом снова перевела взгляд на фотографии. Потом опять на сообщение, будто там могло появиться какое-то объяснение, если читать его достаточно внимательно.
Ответила я коротко:
«Хорошо».
Потому что что ещё можно было написать в такой момент.
Алексей появился уже ближе к девяти.
К тому времени я успела накормить детей. Не уверена, что вообще помнила, как это делала: руки сами ставили кастрюлю, промывали гречку, резали хлеб, убирали со стола, а мысли всё это время были где-то совсем в другом месте. Иван поел, буркнул «спасибо» и ушёл в свою комнату. В последнее время он вообще говорил мало — подростковый возраст, я уже привыкла. Полина доела всё до последней ложки, радостно сказала: «Мам, вкусно», — и убежала досматривать мультик.
Обычный вечер. Почти до боли обычный.
Алексей снял обувь в прихожей. Повесил куртку — не ту голубую, а тёмно-зелёную, осеннюю. Прошёл в ванную и долго, слишком долго мыл руки. Потом зашёл на кухню, налил себе воды и сел за стол.
Я смотрела на него.
На мужчину, которого знала уже двадцать лет. Мы познакомились ещё на третьем курсе. Я до сих пор помнила, как он однажды принёс мне кофе на лекцию по экономике — просто так, без повода. Помнила его лицо тогда. Помнила, как после кино мы шли по ночному городу и разговаривали до двух часов ночи обо всём сразу и ни о чём конкретном. Помнила, как он сделал мне предложение: не в ресторане, не с кольцом в бокале, а на кухне нашей первой съёмной квартиры. Мы ели яичницу, и он вдруг сказал: «Слушай, а давай поженимся». Я сначала рассмеялась. А потом увидела, что он не шутит.
С того завтрака с яичницей прошло шестнадцать лет.
— Как прошёл день? — спросил он.
— Нормально.
Он начал рассказывать о встрече. Партнёры обсуждали новый контракт, долго спорили об условиях, один никак не соглашался из-за предоплаты. Всё звучало буднично. Спокойный голос, привычные интонации, подробности на месте. Я слушала и думала: рассказывает он хорошо. Убедительно. Даже имена не забыл. Сергей Михайлович упирался, Егор, как обычно, сначала молчал, а потом неожиданно высказался и всех примирил.
Наверное, репетировал по дороге домой.
Или уже давно не репетировал. Просто научился.
— Алексей, — сказала я. — Кто такой Марк?
Он поставил кружку на стол. Медленно. Слишком медленно. Так не ставят кружку, если всё в порядке. Так делают, когда нужно выиграть хотя бы пару секунд.
— Что?
— Марк. Два года. Улица Строителей, дом восемнадцать. «Папа Алексей пришёл».
Где-то за окном хлопнула дверь подъезда. Соседка с третьего этажа выводила своего пуделя: по лестнице застучали когти, потом послышался её голос: «Рекс, тише, тише». Всё вокруг продолжало жить своей обычной жизнью.
Алексей молчал.
В холодильнике щёлкнуло реле, включился компрессор. Тот самый низкий гул, из-за которого я иногда не могла заснуть.
— Просто ответь, — сказала я. — Да или нет.
Он поднял на меня глаза. Потом посмотрел на стол. Снова на меня. И опустил голову.
Этого ответа оказалось достаточно.
Потом мы разговаривали. Долго. Тихо. Дети не должны были ничего услышать, поэтому мы почти не повышали голос. Алексей говорил осторожно, медленно, будто каждое слово приходилось доставать из себя силой. Всё, по его словам, вышло случайно. Он не собирался. Три года назад, командировка, общие знакомые, случайная встреча. Он не понимал, как мне сказать. Пытался разобраться. Когда узнал о беременности, хотел всё закончить, но не смог. Он любит нас всех.
Я слушала.
— Три года назад — это две тысячи двадцать третий, — сказала я. — Мы тогда отмечали пятнадцать лет со дня свадьбы. Ты бронировал столик. Говорил, что я лучшее, что случилось в твоей жизни.
Он ничего не ответил.
— Марк знает о тебе?
— Да. Мы говорим ему, что папа живёт отдельно.
— Сколько раз в месяц ты туда ездишь?
— По-разному.
— Каждые вторые выходные и по средам вечером, — произнесла я. — Верно?
Он промолчал. Но и спорить не стал.
Каждые вторые выходные и вечера по средам. А я всё это время думала, что у него как-то странно распределяются рабочие встречи. Почему именно выходные? Почему постоянно среда, а не другие дни? Но я не спрашивала. Потому что доверяла. Потому что ведь доверие — основа семьи.
— Сто тридцать шесть тысяч восемьсот гривен, — сказала я. — С нашей карты. За полтора года.
— Наталья…
— Пока мы с тобой откладывали на холодильник. На тот самый, который до сих пор гудит по ночам.
Он снова опустил голову.
Повисла длинная пауза. Из комнаты Полины донёсся смех — она перед сном смотрела что-то на планшете. Звонкий, чистый, счастливый смех.
— Давай поговорим спокойно, — сказал Алексей. — Без скандала. Ради детей.
Ради детей.
Я смотрела на него и вспоминала человека, который держал меня за руку в роддоме — оба раза, никуда не уходил. Который ночами сидел рядом, когда Иван в три года тяжело болел, и каждые два часа менял ему компрессы. Который прошлым летом учил Полину кататься на велосипеде: терпеливо, снова и снова, не сердясь, когда она падала, просто поднимал её и говорил: «Ещё раз».
Ради детей.
— Хорошо, — сказала я. — Без скандала.
Он заметно выдохнул. С облегчением.
А я взяла телефон.
У Ольги Сергеевны, моей свекрови, был семейный чат в Telegram. Назывался он «Наша семья». Она создала его три года назад, когда племянница научила её пользоваться мессенджером. В чате было сорок два человека: оба брата Алексея со своими жёнами, четыре тётки, двоюродные сёстры с мужьями, племянники, их дети — те, кто уже подрос и сам сидел в телефоне.
Там поздравляли друг друга с днями рождения, отправляли фотографии с дач и из поездок, обсуждали, кто к кому приедет летом, спорили о заготовках и делились рецептами. Ольга Сергеевна писала почти ежедневно: прогноз погоды, новый салат, «доброе утро, родные», открытки с ангелочками и блёстками.
Я открыла этот чат.
Потом нашла Instagram Марии.
Скопировала ссылку на её профиль.
И сделала скриншот страницы.