— А значит, к ним относятся и те суммы, которые Дмитрий отправлял вам тайком от меня. Без моего согласия и даже без моего ведома.
— Ты что, серьёзно собираешься таскать нас по судам? — Дмитрий резко поднялся, лицо у него перекосило. — Из-за каких-то денег? Марина, это моя мать!
— Нет, Дмитрий. Дело вовсе не в деньгах, — тихо ответила она. — Дело в том, что ты меня обманывал. Два года подряд. Каждый день. Ты уверял, что у нас нет средств даже на ремонт крыши, а сам в это время вкладывался в дом для мамы. Ты просил меня потерпеть, говорил, что скоро станет легче, а за моей спиной распоряжался нашими общими деньгами.
— Я хотел сделать нормально! — Дмитрий стиснул кулаки, но в его глазах не было ни стыда, ни раскаяния. Только раздражение человека, которого поймали. — Мама заслужила жить по-человечески! Она всю жизнь провела в тесной старой квартире! А ты… ты бы ни за что не согласилась!
— Разумеется, не согласилась бы, — Марина посмотрела на него прямо. — Потому что это мой дом, мои заработанные деньги и моя жизнь. Ты не имел права принимать такие решения вместо меня.
— Твой дом… — протянула Тамара Ивановна, сощурившись. — Вот именно, что твой. А мой сын тогда здесь кто? Приживальщик? Три года в чужих стенах живёт, будто квартирант?
— Он живёт в моём доме как мой муж, — жёстко произнесла Марина. — Как человек, которому я доверяла. Обратите внимание на главное слово — доверяла.
— И что теперь? — голос свекрови стал мягким, почти ласковым, но от этой мягкости веяло угрозой. — Выставишь нас за дверь? Оставишь на улице?
— Вам есть куда идти. У вас была квартира в городе. Если, конечно, вы ещё не успели её продать.
Лицо Тамары Ивановны едва заметно дёрнулось, и Марина сразу поняла ответ. Продала. Или, по крайней мере, уже оформила все бумаги. Картина сложилась окончательно. Они собирались перебраться сюда, в бабушкин дом, переждать строительство, а потом переселиться в свой новый коттедж. А может, и не переселиться вовсе. Прижиться, занять место, закрепиться. А Марина должна была продолжать работать, оплачивать, молчать и терпеть.
— Значит, квартиру вы уже продали, — сказала она не спрашивая. — И хотели поселиться у меня. А потом, вероятно, начали бы убеждать меня переоформить дом на маму, чтобы было «спокойнее» и «надёжнее»?
Ответом стала тишина. Густая, тяжёлая, говорящая больше любых признаний.
— Дмитрий, — Марина повернулась к мужу. — Скажи мне правду. Хоть раз за все эти три года. Это с самого начала было вашим планом?
Он промолчал. Не стал оправдываться, но и отрицать тоже не попытался. Просто стоял перед ней, опустив взгляд, словно мальчишка, которого застали на воровстве. И именно в этот миг Марина увидела его без прикрас. Не того лёгкого, обаятельного мужчину, в которого когда-то влюбилась. А взрослого человека, который так и не отделился от матери, позволил ей распоряжаться собой и оказался готов предать жену ради её похвалы.
— Мне очень жаль, — произнесла Марина.
И ей действительно было жаль. Только не их. Себя. Свои годы, силы и веру в то, чего на самом деле не существовало.
— Жаль ей! — взвизгнула Тамара Ивановна, окончательно потеряв остатки притворства. — Сидит в доме, который ей достался готовеньким, и ещё выбирает, кем недовольной быть! Да если бы не этот дом, на тебя бы никто и не посмотрел! Дмитрий женился из жалости!
Марина поднялась. Медленно, без резких движений. Подошла к старому дубовому буфету — бабушкиному, крепкому, пережившему несколько десятилетий, — выдвинула верхний ящик и достала оттуда плотную папку.
— Здесь, — она положила папку на стол, — копии всех переводов. Выписки с банковского счёта Дмитрия. Фотографии стройки на Вишнёвой улице. Переписка с подрядчиком. И выписка из украинского реестра недвижимости о праве собственности. Завтра всё это будет у моего юриста.
— Какого ещё юриста? — Дмитрий заметно побледнел.
— Хорошего. Ирина с работы дала контакт. Он занимается семейными имущественными спорами. Уже сказал, что моя позиция достаточно сильная. Деньги уходили во время брака, без согласия второго супруга, на объект, к которому я не имею никакого отношения. Это можно расценивать как вывод семейных средств. А значит, можно требовать компенсацию.
— Не посмеешь! — Тамара Ивановна вцепилась пальцами в край стола так, что костяшки стали белыми.
— Посмею, — спокойно ответила Марина. — Более того, я уже начала. Заявление о расторжении брака подано сегодня утром.
Дмитрий осел на стул, будто из него внезапно вынули весь хребет.
— Марин… — голос у него сорвался и стал глухим. — Давай без юристов. Просто поговорим. Я всё верну. Мама отдаст.
— Ничего я отдавать не собираюсь! — рявкнула Тамара Ивановна.
Но впервые за три года Дмитрий повысил голос на мать:
— Мама, замолчи! — Он схватился за голову обеими руками. — Это ты меня во всё втянула! «Жене не говори, она не поймёт», «потом объясним», «всё уладится»! И что теперь?
— Теперь ты разбираешься с последствиями собственного выбора, — ровно сказала Марина. — Потому что решил всё это не кто-то вместо тебя. Не мама. Ты сам. В любой момент ты мог сказать мне правду. Мог отказаться. Мог хотя бы поговорить со мной как с равной.