— Мам, в субботу заедем к тебе. С Мариной. И торт купим.
— А дети?
— Детей у тёщи оставим. Надо поговорить.
Валентина Сергеевна медленно опустила трубку, достала очки и раскрыла толстую тетрадь в твёрдом переплёте, которую сама называла амбарной книгой. Завела она её сразу после выхода на пенсию: в одной графе — доходы, в другой — расходы, а отдельно, аккуратно, — «важные события». Такая привычка тянулась ещё с комбината: если запись не сделана, значит, будто и не происходило ничего.
«11 марта. Роман. В субботу. С тортом. Без детей. Разговор».
Слово «торт» она подчеркнула. Потом немного подумала и провела под ним ещё одну черту.
В прошлый раз Роман появлялся с тортом девять лет назад. Тогда ему понадобилось, чтобы мать «просто расписалась поручителем, там чистая формальность». Кредит он действительно потом закрыл, тут уж не придерёшься, но Валентина Сергеевна ещё два года дёргалась от каждого звонка с незнакомого номера.
Она сняла со стены старые деревянные счёты, висевшие над письменным столом почти как святыня, несколько раз перебрала костяшки — не для подсчёта, а чтобы унять тревогу, — и вернула их на место. Двадцать лет на этих счётах она сводила баланс текстильного комбината, пока в бухгалтерию не завезли компьютеры. Потом ещё одиннадцать лет работала уже с техникой, но счёты, уходя, забрала домой. Оставить их там рука не поднялась.
Жила Валентина Сергеевна в пристройке. На слух звучало почти солидно, а в действительности — двадцать два метра: комната, крошечная кухня с плиткой, печка-голландка и тесный тамбур, где зимой держались ведро с углём и старые тёплые сапоги. Туалет — деревянный домик за кустами смородины. Вода — из колодца на общем дворе. Мыться приходилось в тазу, хотя раньше по субботам она ездила в город к Роману. Потом Марине стало «как-то не очень удобно», и поездки постепенно сошли на нет.
Четыре года назад, когда родилась Полина, Валентина Сергеевна оформила на Романа свою двухкомнатную квартиру на улице Шевченко. Дарственную сделала без условий и оговорок.
— Мам, ты точно решила? — спросил тогда Роман, но глаза у него уже сияли таким счастьем, что передумать было бы всё равно что ударить ребёнка по протянутым рукам.
— Точно. Вам с двумя детьми в съёмной однокомнатной тесно, а мне за городом спокойнее.
Подруги потом только пальцем у виска крутили.
— Валентина, ты же бухгалтер! Кто при жизни жильё отдаёт?
— Я отдаю, — спокойно отвечала Валентина Сергеевна. — Бухгалтер не тот, кто всё под себя гребёт. Бухгалтер тот, кто понимает, где и что у него лежит.
Дачу в Буче строил ещё свёкор. Позже свекровь, Галина Павловна, царство ей небесное, всё разделила по уму. К большому дому пристроили две отдельные части, каждая со своим входом и собственным клочком земли: одну — для старшего сына Вадима, мужа Валентины, вторую — для младшего Сергея и его жены Ирины. Документы оформили как положено: дом блокированной застройки, у каждого блока свой участок и своя бумага. Старый дом с большой глиняной печью, где летом все собирались пить чай, двор с колодцем и гостевой домик — бывшую баню, которую Сергей когда-то переделал в летнюю спальню, — Галина Павловна оставила в общей долевой собственности.
— Гостевой пусть внукам будет, — говорила она. — Вырастут, летом будет где с девушками пожить. А чтобы родня не перегрызлась, у каждого должен быть собственный порог.
Вадима не стало семь лет назад. Его пристройка вместе с двенадцатью сотками земли перешла по наследству Валентине Сергеевне, и Роман тогда сам отказался от своей доли в пользу матери. У нотариуса он сказал: «Мам, это твоё, мне не нужно». Это было последнее, что оставалось у неё по-настоящему своим: пенсия, пристройка, двенадцать соток и сорокалетняя привычка всё проверять по документам.
На прошлой неделе возле колодца Ирина, жена Сергея, сообщила главную новость:
— Наш Антон с Дарьей, похоже, всё. Разводятся.
— Жаль, — сказала Валентина Сергеевна. — Девочка вроде неплохая.
— Неплохая, ага! Квартиру делить собралась! Ничего, Антону есть куда податься. В гостевой его поселим, а там разберёмся.
Тем же вечером позвонила Марина, хотя обычно невестка вспоминала о свекрови раза четыре в год: на день рождения, на Новый год и ещё когда было нужно.
— Валентина Сергеевна, вы там скажите Ирине Петровне, что на гостевой домик мы тоже рассчитываем. Мои родители летом будут сидеть с детьми, им ведь где-то надо жить.
— Марина, домик общий. Для обоих внуков. Вам между собой и договариваться.
— Так я поэтому вам и звоню!
Ещё через день у калитки снова появилась Ирина. На этот раз в глазах у неё поблёскивало что-то недоброе.
— Слушай, Валя… Раз уж Маринка гостевой к себе тянет, может, Антона временно к тебе? У тебя же две комнаты, одной тебе зачем столько места?
— У меня комната и кухня, Ирина. Одна комната.
— Ну вот! Кухня тебе и останется, а в комнате Антон поживёт. Ты же всё равно целыми днями на кухне сидишь.
Валентина Сергеевна без спора аккуратно прикрыла калитку, а вечером внесла запись в тетрадь: «Ирина. Антона — в мою комнату. Меня — на кухню». Перечитала и даже усмехнулась, хотя смешного в этом не было ни капли. Её комнату делили с такой лёгкостью, будто речь шла о старом шкафе в общем коридоре.
Торт оказался из той кондитерской на улице Леси Украинки, где ценники пишут таким мелким шрифтом, чтобы покупатель не лишился чувств прямо у витрины: ягоды под блестящей глазурью, золотистая посыпка, нарядная коробка с бантом. Чек Роман случайно оставил под крышкой. Валентина Сергеевна, конечно, заметила: тысяча триста шестьдесят гривен. Почти столько у неё обычно уходило за месяц на уголь.
— Мамуль, как ты тут? Печка не чадит? — Роман чмокнул её в щёку и устроился на табуретке, согнувшись так, что колени почти упёрлись в подбородок.
Марина окинула пристройку быстрым взглядом, сумочку держала на весу, словно боялась поставить её на пол.
— У вас тут уютно.
Чай налили в старые чашки с петушками. Торт Валентина Сергеевна разрезала, но себе кусок не взяла: последний год сахар у неё держался повышенный, и врач строго велел о сладком забыть. Роман это знал. Но, видимо, забыл.
— В общем, мам, — начал он и переглянулся с женой. — Дело такое. Я хочу открыть своё дело. Автодром, площадку для практических занятий. Сейчас ученики за площадку платят чужому человеку, а можно ведь, чтобы платили мне.
— Мысль хорошая, — отозвалась Валентина Сергеевна.
— Только нужен кредит, — ровно сказала Марина, будто заранее выученный текст зачитывала. — Под бизнес банки сейчас без залога денег не дают. Наша квартира уже в залоге после рефинансирования, второй раз её не заложишь.
«Какое ещё рефинансирование, если квартира подаренная?» — мелькнуло у Валентины Сергеевны, но вслух она ничего не сказала.
— А у тебя земля, — подхватил Роман. — Двенадцать соток. Под землю банк даст спокойно. Надо только, чтобы собственником был я. Оформим дарственную через ЦНАП, это же формальность. Чистая формальность, мам! Через год кредит закрою и сразу всё верну обратно на тебя.
— Вы даже разницы не заметите, — добавила Марина. — Как жили, так и будете жить. Никто же вас не выгоняет.
— Не выгоняет, — медленно повторила Валентина Сергеевна. — Это радует.
Говорили они по очереди, складно, без запинок. Именно так на комбинате выступали на планёрках те, кто накануне репетировал перед зеркалом. Валентина Сергеевна таких людей распознавала издалека: у честного человека речь иногда спотыкается, а у подготовленного льётся ровно, как вода по жёлобу.
— А банк какой? — спросила она.
— Ощадбанк, — сказал Роман.
— ПриватБанк, — сказала Марина.