Словом, семейство вело себя так, будто наследство Валентины Михайловны из Полтавы возникло в природе исключительно затем, чтобы оплатить им телефоны, ноутбуки, кроссовки и транспорт.
— Итак, мои финансовые гении, — Алина поднялась из-за стола, и в тесной кухне будто сразу сквозняком потянуло, хотя за окном стоял тёплый май. — Завтра никаких авансов не будет. Ни Игорю, ни на ноутбуки, ни на скутеры. Средства лежат на депозите под нормальный процент. И будут лежать там ровно до того момента, пока я сама не решу, куда их направить. А теперь все свободны. Мне нужно вымыть посуду и заодно подумать о тщете всего земного.
После этого дом превратился не в квартиру, а в осаждённую крепость. Татьяна Сергеевна быстро поняла, что лобовой штурм не сработал, и сменила его на мелкую, но регулярную партизанщину. Два миллиона гривен она больше прямо не требовала. Теперь действовала изящнее и ядовитее.
Заглянув в гости, свекровь останавливалась у окна и с нарочитой печалью рассматривала Алины шторы.
— Ну конечно, — произносила она вполголоса, но именно так, чтобы Дмитрий непременно услышал, — у обеспеченных людей свои странности. Можно сидеть на сундуке с золотом и не замечать, что у родных уже лица серые от городской духоты и нехватки витаминов. Димочка, ты совсем бледный. Тебе бы в Винницу, к воздуху, к земле. Только где же нам, бедным сиротам, взять отремонтированный дом? Так и будем засыхать среди пыли и выхлопов.
После таких вздохов Дмитрий начинал выглядеть человеком, лично ответственным за все бедствия мира — от семейных ссор до глобального потепления. К пятнице он созрел для разговора. Алина в тот момент гладила бельё: утюг в её руке двигался по доске неторопливо и неумолимо, словно тяжёлая бронемашина по полю.
— Алин, ну правда, зачем ты так вцепилась? — начал Дмитрий осторожно, устроившись у дверного косяка. — Мама же не себе просит. Она хочет, чтобы у семьи было место, куда можно приехать. Такое, понимаешь, родовое гнездо. Мы потом, на пенсии, туда переберёмся. Огурцы посадим, зелень, тишина…
— Дмитрий, ты сейчас путаешь огород с галлюцинациями, — отозвалась Алина, не отрываясь от рубашки. — На пенсии ты будешь лежать на диване и жаловаться на спину, как делаешь это уже сейчас. А твоя мама собирается устроить в Виннице вовсе не родовое гнездо, а трудовой лагерь имени Татьяны Сергеевны. Причём строить его она почему-то решила за мой счёт. Почему бы вам не начать с продажи её двухкомнатной квартиры на Берестейском проспекте, если дедовский сарай настолько дорог всей семье?
Дмитрий посмотрел на жену так, будто она предложила разобрать по кирпичам Верховную Раду.
— Ты что такое говоришь? Это мамина квартира! Она её честно заработала, тридцать лет в проектной конторе отпахала!
— А я свои два миллиона гривен, по-твоему, в лотерейном билете нашла? — Алина с нажимом провела утюгом по воротнику его рубашки. — Валентина Михайловна оставила мне квартиру не потому, что у неё было хорошее настроение. Я пять лет подряд отправляла ей лекарства, переводила деньги, звонила, решала её бытовые проблемы. А твоя мама за всё это время даже с днём рождения её ни разу не поздравила. Так что эти деньги, Дима, оплачены моими нервами, моим временем и моими переводами.
Как раз в этот момент в комнату заглянул Матвей.
— Мам, тут такое… — начал он с видом человека, которому приходится говорить о мировой катастрофе. — Я другу обещал, что в субботу поедем к нему на дачу. А у меня кроссовки совсем умерли. Ну, почти. Подошва отходит. Дай тысячу гривен на новые, а? Из тех, полтавских. Тебе же налог всё равно только в следующем году платить.
Алина перевела взгляд на младшего сына. Джинсы на нём были куплены месяц назад и стоили около двух тысяч гривен. Кроссовки тоже выглядели вполне живыми: разве что слегка припылёнными после улицы.
— Матвей, — сказала она ровно. — С твоей обувью всё нормально. А если тебе срочно понадобились другие кроссовки, за углом есть супермаркет. Там ищут ночного раскладчика товара. Платят каждую неделю. Как раз к июню сам себе заработаешь.
Матвей обиженно скривился, пробормотал что-то про бесчеловечную эпоху, в которой молодёжь никому не нужна, и растворился за дверью своей комнаты.
Настоящий пик семейного давления пришёлся на субботу. Татьяна Сергеевна появилась без звонка, зато с огромным пакетом чебуреков из кулинарии. Пакет был горячий, блестел жирными пятнами и распространял по коридору аромат, который в их семье традиционно означал одновременно милость, подкуп и начало новой атаки.
— Алиночка, бросай ты свои кастрюли, садись, чай будем пить! — звонко защебетала свекровь, прошагав на кухню прямо в уличных туфлях. — Я тут всё обдумала. Раз ты так бережёшь эти миллионы, давай поступим разумно. Дом в Виннице оформим на двоих — на тебя и на Димочку. Поровну! Видишь, какая я справедливая? Ты вкладываешь деньги, а взамен получаешь половину исторического семейного имения.
Алина как раз набирала воду в чайник. Услышав это, она медленно повернулась. За столом уже сидел Дмитрий, с удовольствием жующий чебурек, и Кирилл, который глазами примеривался ко второму.
— На двоих, значит? — уточнила Алина. — То есть я оплачиваю материалы, нанимаю строителей, вкладываю два миллиона гривен, а в итоге получаю половину полуразвалившегося дома, который по документам, насколько я понимаю, принадлежит вашей сестре, какому-то троюродному брату и ещё неизвестно кому?
— Ну зачем же так казённо, — засуетилась Татьяна Сергеевна, устраиваясь на стуле. — Все же родственники, свои люди. Никто ничего требовать не станет, мы с ними договоримся. Главное — начать. Игорь уже трактор заказал, старый забор сносить. Он денег ждёт. Я сказала, что сегодня вечером переведу. Димочка, ну скажи ей!
— Да, Алин, тракторист Алексей уже там, — проговорил Дмитрий с набитым ртом. — Надо отправлять. Некрасиво перед людьми получится. Мама ведь слово дала.
Алина посмотрела сначала на мужа, потом на свекровь, затем на сыновей, которые синхронно кивали, будто участвовали в собрании акционеров, хотя собирались распоряжаться тем, что им не принадлежало. И в эту секунду внутри у неё что-то негромко, но окончательно щёлкнуло — как выключатель в пустой комнате. Напряжение, копившееся всю неделю, исчезло, уступив место холодному, почти прозрачному спокойствию. Она поняла: убеждать больше некого и нечего. Пришло время говорить иначе.
Алина ровно выдохнула и произнесла одно короткое слово:
— Хорошо.