— Мы ведь, по сути, сами во всём просчитались, — продолжил Вадим уже громче, так, чтобы его услышали не только я, но и все сидевшие за столом. — С какой стати мы решили, что эта дача больше никому не интересна? Вот нам и наука на будущее: с роднёй в такие дела лучше не ввязываться.
Он произносил это нарочно отчётливо, не понижая голоса, словно надеялся, что хотя бы сейчас до моей матери и брата дойдёт, насколько некрасиво они поступают. Но, судя по их лицам, совесть у них если и была, то спряталась так глубоко, что достучаться до неё было невозможно.
Вадим подождал несколько секунд, будто оставляя им шанс что-то сказать. Не дождавшись ни извинений, ни объяснений, он отодвинул стул и поднялся.
— Ладно, нам пора, — произнёс он сухо. Потом повернулся к отцу, хозяину квартиры, единственному человеку за этим столом, которому, кажется, действительно было неловко. — Спасибо за угощение. Дети, собирайтесь.
Мы тоже встали. Никто нас не остановил. Мы быстро оделись, забрали детей и ушли почти молча. Попрощались только с папой: он смущённо пожал Вадиму руку и опустил глаза. Вопрос с дачей так и повис в воздухе, тяжёлый и неприятный.
Ночью я не сомкнула глаз. В голове снова и снова звучал голос матери: «А вас кто просил этим заниматься?» Я никак не могла уложить это в голове. Мы хотели привести участок в порядок, вложили туда силы, деньги, выходные, надежды. А теперь выходило, что всё это никого не волнует. Самое обидное было даже не это. Я понимала: если мама решит продать дачу, она сделает это спокойно, без малейших угрызений. Не вспомнит ни наш труд, ни наши расходы, ни то, как дети радовались каждому новому кусту и каждой покрашенной доске. Формально она имела право — участок ведь записан на неё. Но от этого становилось только больнее. И я злилась на себя: почему не послушала Вадима раньше? Почему решила, что в семье всё должно быть по-честному?
Утром я поднялась разбитая, с тяжёлой головой. Хорошо ещё, что был выходной. Мы сидели на кухне, завтракали почти в полной тишине. Вадим молчал, и я видела: он не хочет снова трогать больную тему. Но делать вид, будто ничего не произошло, было невозможно.
— И что будем делать? — наконец спросил он, устало выдохнув.
Я долго смотрела в чашку с кофе, будто ответ мог появиться на дне.
— Я не хочу отдавать им эту дачу, — тихо сказала я.
— Я тоже не хочу, — Вадим поднял на меня глаза. — Только они ведь теперь не отстанут. Ты же знаешь свою мать: если уж она что-то решила, переубедить её почти нереально.
— Знаю, — кивнула я. — Уже поняла.
Мы ещё какое-то время сидели и перебирали возможные варианты. Одни звучали смешно, другие сразу казались обречёнными. Но чем дольше я думала, тем яснее понимала: это мои родственники, моя мать, мой брат, и разбираться с этим придётся именно мне. Прятаться за Вадима было нечестно.
В тот же день я села за компьютер и начала изучать объявления о продаже дачных участков в нашем районе. Мне нужно было понять, сколько на самом деле стоил тот самый заросший бурьяном клочок земли, который достался нам до всех наших переделок. Я специально искала варианты, похожие на прежнее состояние нашей дачи: без нормального домика, без проведённых удобств, без ухоженных грядок и дорожек. Подходящие объявления я открывала отдельно, делала скриншоты и сохраняла всё, что могло пригодиться для сравнения.