Но эта победа не принесла ей ни облегчения, ни радости. Елена Викторовна словно потускнела: стала молчаливой, замкнутой, больше не встречала домашних мягкой улыбкой и не давала тех спокойных, житейски мудрых советов, к которым все когда-то привыкли. Дмитрий по-прежнему метался между матерью и женой, только вместо того, чтобы хоть как-то погасить назревающий пожар, своим безвольным молчанием раздувал его ещё сильнее.
Однажды Мария между делом заявила, что гостиную давно пора «привести в нормальный вид»: снять старые обои, выбрать другие, переставить мебель. Елена Викторовна, до этого сдерживавшаяся из последних сил и терпевшая колкости невестки, вдруг сорвалась.
— Это моя квартира! — выкрикнула она так резко, будто в ней прорвалось всё, что копилось неделями. — Я прожила здесь всю жизнь. И никто не будет здесь ничего переделывать без моего разрешения!
— Да что вы так за всё трясётесь? — зло бросила Мария, вскинув подбородок. — Всё равно вам недолго осталось, а мне потом жить среди этого… этого ужаса?
Фраза ударила Елену Викторовну больнее пощёчины. До последней минуты она надеялась хотя бы на каплю уважения, на простое человеческое спасибо. Но в этот миг что-то внутри неё окончательно оборвалось. Выпрямившись и собрав остатки достоинства, она тихо, но твёрдо сказала:
— Мария, я хочу, чтобы вы с Дмитрием съехали. Это мой дом. Моя квартира. И я имею право жить в ней так, как считаю нужным.
Мария отреагировала именно так, как и следовало ожидать: крики, рыдания, обвинения в бессердечии, упрёки в жестокости и эгоизме. А вскоре, будто вызванная на поле боя, примчалась её мать — всегда готовая защищать дочь, даже когда та была очевидно неправа.
— Да как вы смеете?! — завизжала она, размахивая руками. — Они вам зла не делали! Вы мать, вы свекровь, вы обязаны помогать! Они только старались для вас! Что бы вы без них делали?