Я не собиралась никуда специально. Просто открыла глаза, услышала из кухни звон тарелок и приглушённый голос свекрови, которая уже что-то внушала Дмитрию, и вдруг ясно поняла: если сейчас останусь дома, мне станет нечем дышать.
Вернулась я ближе к обеду.
Дмитрий встретил меня в прихожей с таким лицом, будто ему только что раскрыли какую-то великую истину, но он сам ещё не до конца понял, стоит ли в неё верить.
— Нам нужно обсудить одну вещь, — произнёс он.
— Хорошо, обсудим, — ответила я и прошла на кухню.
Людмилы Сергеевны там не оказалось, однако ощущение её присутствия никуда не делось. На столе стояла кружка с недопитым чаем — та самая, привезённая ею из дома. В воздухе держался запах её духов: густой, тяжёлый, упрямый, будто он тоже претендовал на место в нашей квартире.
— Мама говорит… — начал Дмитрий.
— Секунду, — остановила я его. — Это мама говорит или ты так думаешь?
Он сразу сбился. И этого замешательства было достаточно, чтобы всё понять без лишних объяснений.
— Мы оба так считаем, — наконец выдавил он.
По тому, как неуверенно прозвучало это «мы оба», было ясно: к этой формулировке он пришёл совсем недавно. Скорее всего, сегодня утром. И явно не самостоятельно.
— В общем, Мария, — продолжил он, избегая моего взгляда, — раз ты получаешь больше, было бы логично, чтобы все деньги шли в общий семейный бюджет. Полностью общий.
Я не перебивала.
— То есть зарплату ты передавала бы мне, — договорил он уже тише. — Чтобы я распоряжался. Ну, для порядка.
Молчание между нами стало тяжёлым и почти осязаемым.
— А кто именно будет распоряжаться этим «общим» бюджетом? — спросила я спокойно.
— Ну… я, — ответил Дмитрий. — Как глава семьи.
Эти слова прозвучали так, будто он надел чужой пиджак и пытался убедить себя, что тот ему впору.
Я взяла стакан, налила воды, медленно выпила и поставила его на стол.
— Дмитрий, — сказала я ровно, — мы с тобой живём вместе уже пять лет. За всё это время у нас ни разу не возникало подобного разговора. Почему именно сейчас?
Он отвёл глаза.
— Мама объяснила, что так правильно. В приличных семьях так и делают.
— В приличных семьях, — повторила я, чуть задумавшись, — решения принимают двое взрослых людей, которые в этой семье живут. А не третий человек, приехавший погостить на выходные.
Дмитрий нахмурился. И это мне совсем не понравилось. Когда он так сдвигал брови, это означало только одно: его уже успели основательно накрутить, и теперь он будет держаться за навязанную мысль не потому, что верит в неё, а просто из упрямства.
— Мама опытнее, — сказал он. — Она лучше понимает. Она жизнь прожила.
Я долго смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть что-то от того человека, с которым ещё недавно могла спокойно говорить обо всём.
— Хорошо, — произнесла я после паузы. — Пусть пока будет так.
И вышла из кухни.
Воскресенье тянулось в странном напряжении. Людмила Сергеевна вела себя как человек, одержавший тихую, но важную победу. Со мной она была демонстративно ласкова, суетилась возле плиты, раскладывала перед Дмитрием его любимые котлеты и вспоминала истории из его детства — обязательно такие, где он был самым умным, самым добрым, самым недооценённым, а все остальные почему-то этого не замечали.
Дмитрий слушал её, постепенно оттаивал, улыбался, становился мягче.
А я смотрела на всё это, словно на хорошо поставленный домашний спектакль, и думала.
К вечеру Дмитрий вышел в магазин за хлебом. Почти сразу после этого свекровь появилась в спальне, где я сидела с рабочими бумагами.
— Мариюш, — заговорила она тем тоном, каким обычно разговаривают с несмышлёным ребёнком, — ты только не обижайся. Я ведь от чистого сердца. Димочка — мужчина. Ему важно чувствовать, что он главный. Тогда у вас всё наладится, вот увидишь.
Я подняла на неё глаза.
— Людмила Сергеевна, — сказала я спокойно.