— Из моей квартиры, — спокойно поправила я. — Вот документ о праве собственности. Вот завещание. Вот выписка из Государственного реестра прав на недвижимость. Галина Викторовна здесь не прописана и официально не зарегистрирована. Жила по устной договорённости. Без оплаты. Пять лет.
Участковый пролистал бумаги, затем перевёл взгляд на Галину Викторовну, потом снова на меня.
— Галина Викторовна, регистрация по этому адресу у вас есть?
— Нет, но…
— Договор аренды или найма заключали?
— Да она моя племянница! Какой ещё договор?
— Значит, юридических оснований находиться в этой квартире у вас нет?
Она промолчала. Участковый закрыл папку и повернулся ко мне.
— Формально вы действуете в рамках закона. Но советую всё же договориться без конфликта.
После этого он ушёл. Дверь закрылась, и мы остались в коридоре вдвоём. Рядом с Галиной Викторовной стояли восемь коробок и два чемодана. В переноске жалобно мяукал кот.
Я достала тетрадь.
— Галина Викторовна, за пять лет я оплатила коммунальные платежи за двоих на сто восемьдесят шесть тысяч гривен. Здесь всё расписано по месяцам, с квитанциями. Всю сумму я не требую. Только половину — девяносто три тысячи. Это ваша часть.
Она посмотрела на тетрадь, потом на квитанции, потом на мои руки — сухие, напряжённые, с побелевшими костяшками.
— Ты мне счёт выставляешь? — почти шёпотом спросила она. — Родной тётке? Счёт?
— Пять лет я ничего не выставляла, — ответила я. — Достаточно.
Галина Викторовна взялась за один чемодан. Потом за второй. Затем подняла переноску с котом. Коробки она выносила в несколько заходов: вызвала такси, молча грузила вещи, возвращалась, снова брала коробки. Без криков. Без слёз. Без единого слова. Только серьги тихо покачивались в этой тяжёлой тишине.
Когда за ней ушла последняя коробка, я закрыла дверь. Новый замок щёлкнул глухо и мягко. Я оперлась спиной о дверь и простояла так, наверное, минут десять. Ноги подкашивались. Пальцы были совсем белыми.
Из кухни выглянул Игорь.
— Всё?
— Всё.
Он коротко кивнул и вернулся обратно. И правильно. Сейчас мне нужна была только тишина.
Вечером позвонила Кристина. Мы дружим уже двадцать лет.
— Оль, мне Дарья всё рассказала. Это правда, что ты сменила замки? И ещё деньги с неё потребовала?
— Правда.
На другом конце повисла пауза.
— Оль, но она же твоя родная тётя. Пожилой человек. Ей шестьдесят семь. Ты потом сама себя за это съешь.
— Кристин, она пять лет бесплатно жила в моей квартире. Свою сдавала за двадцать восемь тысяч. За коммуналку ни разу не заплатила. А потом ещё попросила у меня на лекарства.
— И что? Это же семья. Родная кровь. Ты рассуждаешь так, будто она посторонняя. А эта тетрадь с подсчётами… ну это уже слишком. Она не квартирантка, Оль. Она твоя тётя.
Я не ответила. Кристина тяжело вздохнула.
— Я тебя не осуждаю. Просто подумай. Она старая, ей больше и позвонить некому. Ты у неё одна.
Спорить я не стала. Просто завершила разговор, легла в кровать и до трёх ночи смотрела в потолок. Тот самый бабушкин потолок, с трещиной в углу. Бабушка каждый год аккуратно её замазывала. А Галина Викторовна за пять лет даже не обратила внимания.
Может, Кристина была права. Может, я действительно перегнула. Может, не надо было доставать тетрадь. Может, хватило бы просто новых замков.
Но почти двести тысяч гривен — это не пустяк и не цифра из воздуха. Это моя зарплата за девять месяцев. Это мои вечера за кухонным столом с квитанциями. Это пять лет чужого кота, чужих кастрюль, чужих гостей и чужих правил в моём собственном доме.
Прошло два месяца.
Галина Викторовна теперь живёт в своей квартире на Ткацкой. Квартирантов она выселила. Ремонт там, как выяснилось, действительно был хороший: белые стены, новый ламинат. Всё это время у неё было куда вернуться.
Она мне не звонит. Не пишет. Наверное, моего номера в её телефоне уже нет. Когда Дарья спросила её обо мне, Галина Викторовна сказала: «У меня нет племянницы».
Девяносто три тысячи она не вернула. И, конечно, уже не вернёт.
Я привела в порядок маленькую комнату. Повесила шторы — те самые, которые мы с Игорем когда-то выбирали вместе. Вернула на место этажерку. Пол мыла трижды: запах чужих духов выветривался долго, будто квартира не хотела сразу отпускать всё прежнее.
Галина Викторовна молчит. Зато вчера позвонила Дарья. Двоюродная сестра говорила осторожно, словно ступала по тонкому льду.
— Оль, может, вы всё-таки поговорите? Она теперь одна. Совсем одна.
Одна. С пенсией. Со своей квартирой. С котом. С новым ламинатом и душевой кабиной. И с пятью годами жизни за мой счёт.
Я слушала Дарью и думала: если бы Галина Викторовна за эти годы хотя бы один раз сказала мне «спасибо». Хоть однажды оплатила свет. Хоть раз вымыла за собой ту тяжёлую чугунную сковородку. Возможно, никакой тетради у меня бы не появилось.
Но она не сказала. Не заплатила. Не вымыла.
И тетрадь появилась.
Так должна ли я была и дальше терпеть тётю в своей квартире — или пяти лет бесплатной жизни за мой счёт уже достаточно? И правда ли счёт за коммуналку был мелочностью, если все эти годы платила только я?
