Пять лет — и больше шестидесяти оплаченных счетов. Ни один я не выбросила: раскладывала их по отдельным файлам, сортировала по месяцам и годам. Такая уж у меня профессиональная деформация логиста — всё подсчитывать, сверять и оставлять следы на бумаге.
В феврале двадцать первого года позвонила тётя, Галина Викторовна, и попросила приютить её «буквально на пару месяцев». В её однокомнатной квартире на Ткацкой затянулся ремонт: рабочие подвели, сроки сорвались, ночевать ей, по её словам, было негде. Говорила она непривычно тихо, почти жалобно. Обычно тётя не просила — она ставила перед фактом. А тут в голосе впервые прозвучало что-то похожее на мольбу.
Я ответила согласием сразу. Всё-таки младшая сестра моей мамы. Мамы не стало семь лет назад, и Галина Викторовна оставалась последней живой ниточкой, которая связывала меня с ней. Даже серьги у неё были похожие — массивные, золотые, с красными камнями. У мамы имелись почти такие же.
Квартира досталась мне по бабушкиному завещанию. Двухкомнатная, на Бутырской, сорок восемь квадратных метров. Бабушка оформила всё на меня за три месяца до того, как перебралась к сестре в Киев. Тогда Галина ничего не сказала. Не возмущалась, не спорила, не пыталась оспаривать документы. Просто исчезла из моей жизни почти на полгода. А потом позвонила так, будто никакой паузы и не было.
Когда я рассказала мужу про просьбу тёти, Игорь только молча кивнул. Он вообще часто так делает: лишь бы без шума, лишь бы не доводить до ссоры. Мы разложили диван в маленькой комнате, повесили чистые занавески, приготовили полотенца.
Галина Викторовна приехала с двумя чемоданами и переноской, в которой сидел кот. О коте заранее никто не предупреждал, но я тогда промолчала.
Через три недели я заглянула в маленькую комнату и в первый момент даже не поняла, куда попала. Те самые занавески, которые я недавно вешала, были аккуратно свернуты и засунуты в пакет у двери. Вместо них на окне висела тяжёлая бордовая ткань. Над диваном появились другие обои — мелкие, цветочные, совершенно чужие. Сама Галина Викторовна стояла возле окна с рулеткой.
— Я тут чуть-чуть привела всё в порядок, — сказала она, даже не повернувшись. — А то было как-то мрачно.
Я посмотрела на пакет с моими шторами. Мы с Игорем выбирали их в прошлом году: объездили четыре магазина, пока нашли нужный оттенок.
— Галина Викторовна, это моя квартира, — произнесла я, и голос у меня сорвался где-то на середине фразы. — Здесь я сама решаю, что менять.
Она обернулась. Золотые серьги качнулись у щёк.
— Ольга, я всего лишь сделала комнату уютнее. Потом ещё спасибо скажешь.
Спорить я не стала. Забрала пакет, вышла и вечером перегладила занавески, прежде чем убрать их в шкаф. Пальцы дрожали от обиды, но я уговаривала себя: всего пара месяцев. Надо просто потерпеть.
Спустя неделю из коридора пропала этажерка. Бабушкина, с резными ножками. Я нашла её во дворе у мусорных баков. На освободившееся место Галина Викторовна уже поставила свою тумбочку.
— Старьё, — сказала она, когда я спросила, зачем она это сделала. — Я тебе только помогла.
Я притащила этажерку обратно, вымыла, вытерла насухо и переставила в спальню. Игорь посмотрел на меня, но не произнёс ни слова.
К апрелю стало ясно: эти «пара месяцев» начинают растягиваться на неопределённый срок. Ремонт в тётиной квартире, как она утверждала, снова встал. То бригада виновата, то подрядчик, то внезапно выросшие цены. Каждый вечер находилось новое объяснение. А бордовые шторы так и продолжали висеть на моём окне.
Тогда я завела тетрадь. Самую обычную, в клетку. Вписала туда день её заезда, сумму коммунальных платежей за февраль — примерно две тысячи семьсот гривен — и с тех пор начала отмечать расходы каждый месяц.
К осени двадцать первого года тётя уже чувствовала себя у нас не гостьей, а полноценной хозяйкой. Маленькая комната превратилась в «комнату Галины Викторовны». Кот без стеснения разгуливал по коридору и обеим комнатам. На кухне появились её кастрюли — тяжёлые, чугунные, с рыжеватыми разводами на дне.
За сентябрь я три раза пыталась поговорить с ней о переезде.
В первый раз — утром, за завтраком.
— Галина Викторовна, как продвигается ваш ремонт?
Она спокойно намазала масло на кусок хлеба и удивлённо переспросила:
— Какой ещё ремонт?
— В вашей квартире. На Ткацкой.
— А, ты про это. Подрядчик куда-то исчез. Буду искать другого. Не подгоняй меня, Ольга, я ведь никому не мешаю.
Во второй раз я вернулась с работы поздно, около девяти вечера, совершенно вымотанная. Двенадцать часов на ногах: на складе затянулась приёмка товара. Тётя сидела перед телевизором, кот дремал у неё на коленях. На кухне с утра стояла грязная сковорода. Рядом валялась чашка с засохшими следами кофе. На плите блестели жирные капли, которые никто даже не попытался вытереть.
— Когда вы собираетесь вернуться к себе? — спросила я.
Она щёлкнула пультом, переключая канал, и даже головы не повернула.
— Ольга, не начинай. Я уже говорила: как только закончу ремонт.
— Вы повторяете это уже семь месяцев.
— И что? Тебя кто-то торопит?
Я взяла губку и начала оттирать плиту. Галина Викторовна продолжала смотреть сериал. Громкость была выставлена на двадцать два — цифра светилась на экране. Каждый вечер одно и то же: двадцать два деления звука, чужой сериал и её полное спокойствие. Мы с Игорем переглядывались и молчали.
