Андрей не умел оставаться равнодушным к их впалым бокам и голодному, настороженному взгляду. Если в сторожке находился кусок хлеба, остаток каши или хотя бы корка, он обязательно делился. Порой садился на табурет у двери и разговаривал с ними негромко, будто перед ним были не бродячие псы, а старые знакомые, способные всё понять.
Больше других к нему привязалась рыжая дворняга. Андрей прозвал её Диной. Собака оказалась смышлёной, тихой, доверчивой, а в её глазах жила такая глубокая печаль, что человеку становилось неловко от собственной беспомощности. Дина могла пропасть на два-три дня, а потом вдруг снова появлялась у сторожки, словно приходила убедиться, что с Андреем ничего не случилось.
— Ну что, Дина, жива-здорова? — обычно спрашивал он, бросая ей ломоть хлеба.
Она благодарно махала хвостом, подходила ближе к печи и сворачивалась там клубком, будто точно знала: в этом тесном углу её не прогонят и не обидят.
Но в последние дни рыжая собака не показывалась вовсе. Андрей старался не думать о плохом, хотя тревога всё чаще шевелилась под сердцем. «Может, нашла двор потеплее, — убеждал он себя. — А может, не выдержала бедолага такой стужи».
В ту ночь мороз будто озверел. Ветер метался вокруг склада, завывал в щелях, бил в стены так, что старые доски дрожали. Андрей уже собирался лечь: набросил на плечи потёртое ватное пальто, потянулся к кровати и вдруг замер. У самой двери послышался тихий, настойчивый скрежет.
— Это ещё кто? — буркнул он, щурясь в полумраке.
Царапанье повторилось. Андрей неторопливо подошёл к двери, ожидая увидеть очередного замёрзшего пса, которого пригнал к сторожке лютый холод.
— Дина, ты, что ли? — пробормотал он, отодвигая засов.
На пороге и правда стояла она — рыжая дворняга. Только выглядела собака страшно: шерсть сбилась сосульками, на лапах налипли комья снега, бока тяжело ходили от усталости. Но больше всего Андрея поразило другое. В зубах Дина держала одеяло. Нет, не просто одеяло — какой-то тугой свёрток.
— Ты что это притащила? — растерянно выдохнул он, не сразу сообразив, что происходит.
Дина, сипло дыша, шагнула внутрь и потянула свою ношу к печке. Она упорно волокла свёрток по полу, не останавливаясь, пока не оказалась у самого тепла. Андрей стоял как вкопанный. Всё происходящее казалось ему нелепым сном. Собака жалобно заскулила, лизнула ткань и подняла на него глаза, будто требовала: не стой, помогай.
— Да что же там у тебя… — прошептал Андрей и опустился на колени.
Пальцы у него слушались плохо, когда он стал разворачивать одеяло. Внутри оказался ребёнок. Живой ребёнок — крошечный мальчик, почти закоченевший, едва подававший признаки жизни. Он слабо шевельнулся и издал тонкий, похожий на плач звук.
— Господи… — только и смог выдохнуть Андрей, глядя на эту невероятную находку.
Лицо малыша было бледным, но щёки уже обожгло морозом до красноты. Андрей торопливо укутал его в своё старое пальто и поднял на руки. Мальчик приоткрыл глаза. На краткое мгновение их взгляды встретились, и Андрею почудилось, будто ребёнок пытается улыбнуться.
Лишь тогда мужчина по-настоящему понял: у него на руках не свёрток, не случайная находка, а маленькая человеческая жизнь. Это словно встряхнуло его. Время перестало тянуться и понеслось вперёд. Андрей бросился к печке, но от волнения руки дрожали так, что спички ломались одна за другой и никак не хотели вспыхивать.
— Ну же, давай… — сердито пробормотал он, чиркая очередной спичкой.
Наконец огонёк ухватился за растопку, печь затрещала, и по сторожке быстро поползло долгожданное тепло.
Андрей оглянулся по сторонам. Нужно было немедленно согреть мальчика. Он схватил старое одеяло, лежавшее на сундуке, сложил его в несколько слоёв и постелил на пол поближе к печи. Дина всё это время не отходила от ребёнка, внимательно следя за каждым движением человека, будто понимала: сейчас нельзя терять ни секунды.
— Ну-ка, малыш, иди сюда, — тихо сказал Андрей и осторожно переложил мальчика на приготовленное место.
Он заметил, как слабо ребёнок шевелится.