— Хватит уже изображать перед ней образцовых тружеников! — выпалила Марина, почти задыхаясь от злости. — Мы не обязаны каждую субботу подскакивать затемно, ехать на эти несчастные грядки, ползать там до ломоты в спине и доказывать, что мы не лентяи! Нам обоим по сорок пять, Андрей! Почему мы до сих пор не имеем права провести выходной по-человечески — выспаться, отдохнуть, пожить наконец в нормальных условиях?
Она была уверена: сейчас он смягчится, опустит взгляд, начнёт мямлить что-нибудь привычное про мать. Скажет, мол, Марин, ну ты же знаешь, мама потом приедет, увидит заросший участок, начнёт выносить мозг, зачем лишний скандал.
Но Андрей не смутился. Он замер посреди прихожей с грязным шлангом, свернутым в кольцо, и посмотрел на неё так, будто перед ним стояла не жена, а избалованный ребёнок, устроивший сцену из-за некупленной игрушки.
— А моя мать тут вообще при чём? — спросил он с искренним недоумением.
Марина резко замолчала. Ответ, уже готовый сорваться с языка, будто застрял где-то в груди.
— Речь не о маме, — продолжил Андрей сухо и уверенно. — Речь о нормальном отношении к жизни. Валяться до полудня, когда участок пустует и зарастает сорняками, — это не отдых, а разложение. Отдыхать надо с пользой: сменить обстановку, поработать на свежем воздухе, размяться. А не лежать пластом перед телевизором. И выбрасывать семейные деньги на то, что можно сделать самому, — это уже не комфорт, Марина, а детская беспомощность.
Он подхватил тяжёлую сумку, будто она ничего не весила, и перекинул через плечо связку деревянных реек.
— Не хочешь ехать — оставайся. Ложись обратно, спи сколько влезет. Продолжай деградировать. Я справлюсь один, не развалюсь. А посудомоечную машину оформляй на возврат. Если не успеешь — сам вынесу её к мусорным бакам.
Дверь за ним захлопнулась так, что в коридоре дрогнул воздух.
И именно этот резкий хлопок стал для Марины не концом ссоры, а началом понимания. Впервые она ясно увидела то, от чего много лет отворачивалась: Андрей вовсе не был несчастным сыном, задавленным властной матерью.
Он был с ней на одной стороне.
Они и правда были сделаны из одного материала. Бесконечная дачная повинность до мокрой спины, привычка экономить на себе до абсурда, почти религиозное презрение к удобству, подозрительное отношение к любому отдыху — всё это не было навязано Андрею извне. Он сам так жил. Сам считал это правильным. Сам презирал всё, что делало быт легче.
И никакой Харьков, никакие километры между ними, никакие другие часовые пояса уже не имели значения. Татьяна Сергеевна давно поселилась у него в голове — не как мать, а как система правил, в которую он верил без сомнений.
В ту субботу Марина никуда не поехала. И, к собственному удивлению, не испытала ни капли вины. Она спокойно дождалась мастера, который должен был установить посудомоечную машину, и даже не подумала возвращать покупку в магазин.
С этого дня она перестала поддаваться на привычные упрёки Андрея и его матери. Если им нравилось проводить выходные, согнувшись над грядками, и считать нормальной жизнь без элементарного удобства — это оставалось их правом. Но теперь этот выбор больше не становился её обязанностью.
Очень удобно годами закрывать глаза и объяснять всё «тяжёлым характером свекрови». Проще обвинять её в скупом быте, вечной экономии и дачной каторге. Гораздо труднее признать неприятную правду: рядом с тобой не безвольная жертва властной матери, а взрослый мужчина, которому действительно нравится жить именно так.