Андрей первым отвёл глаза. Зато пальцы Елены Викторовны всё-таки разжались, и ручка чемодана снова оказалась у меня.
К зоне контроля я шла без всякой победной прямоты и не с тем видом, с каким уходят красиво. Колени подгибались, ладони стали мокрыми, а в горле стоял плотный, болезненный ком. Позади сливались голоса: Марина выкрикивала что-то про детей, Елена Викторовна бросала мне вслед слова о неблагодарности, Дмитрий несколько раз окликнул меня по имени. Я ни разу не повернула головы. Не потому, что в ту минуту была несгибаемой. Просто я слишком хорошо понимала: стоит оглянуться — и они снова затянут меня в свой привычный круг, где все кричат, перебивают друг друга, обвиняют, оправдываются, а виноватой всё равно в конце оказываюсь я.
В самолёте моим соседом оказалась женщина с клубком ниток и недовязанной вещью на коленях. Она приветливо кивнула, устроилась возле прохода и, к моему облегчению, больше не пыталась завести беседу. Когда лайнер набрал скорость и оторвался от полосы, я посмотрела через иллюминатор вниз и впервые за весь этот день позволила себе сомкнуть веки. Радости не было. Триумфа тоже. Было только изнеможение — большое, тяжёлое, старое, будто оно копилось во мне не последние две недели и даже не последние пару лет, а гораздо дольше.
В гостинице меня встретили холодным напитком, вежливой улыбкой девушки на ресепшене и вопросом, подъедет ли позже второй гость. Я ответила, что нет. Это «нет» прозвучало ровно, почти буднично, и я сама удивилась этому спокойствию.
Первые двое суток я почти не покидала номер. Спала, ела фрукты, подолгу сидела на балконе и слушала, как внизу переставляют стулья, смеются, переговариваются на разных языках. Телефон всё это время был без звука. Сообщения от Дмитрия сыпались одно за другим: сначала уговоры, затем обиды, потом длинные объяснения, после них снова просьбы. Елена Викторовна писала с незнакомых номеров, уверяя, что я опозорила их семью и наконец-то показала своё истинное лицо. Марина прислала огромное сообщение о том, что дети всю дорогу домой плакали.
Ответила я только ей: «Детей в аэропорт привезли вы. Не перекладывай это на меня».
На третье утро я вышла к морю рано, когда шезлонги ещё пустовали, а песок не успел нагреться. Вода была тёплой, густой, будто живая ладонь. Сначала я зашла по колено, потом глубже, а затем поплыла медленно, без направления и цели. И где-то между берегом и буйками вдруг поймала себя на том, что впервые за много месяцев не оправдываюсь мысленно ни перед кем. Ни перед Дмитрием, ни перед его матерью, ни перед начальницей, ни перед случайными людьми в очередях, ни даже перед самой собой.
Отпуск не превратился в волшебную историю. За две недели я не стала другой женщиной, не стерла прошлое из памяти и не вышла из моря с готовым планом безоблачного будущего. Я скучала по тому Дмитрию, которого когда-то любила. По его смеху, по нашим первым годам, по вечерам в съёмной квартире, где мы ужинали макаронами с сыром и спорили, какую полку лучше повесить над столом. Но рядом с этими воспоминаниями всё отчётливее вставал другой Дмитрий — тот, который у табло вылетов рассчитывал на мой стыд и на то, что я опять уступлю. И этот второй образ постепенно заслонял первого.
Домой я прилетела загоревшей, выспавшейся и очень молчаливой. В аэропорту меня ждали родители. Мама обняла меня так крепко, словно все две недели сдерживала вопросы и страхи, а отец без лишних слов взял чемодан и отнёс его к машине.
— Сначала к нам? — осторожно спросила мама.
— Нет, — сказала я. — Мне нужно домой. Забрать документы и вещи.
— Одна ты туда не пойдёшь, — сразу произнёс отец.
Возле двери нашей квартиры стояла чужая обувь. Я сразу узнала туфли Елены Викторовны и кроссовки Марины с блестящими вставками. Открыл Дмитрий. Выглядел он плохо: щетина, усталое помятое лицо, старая растянутая футболка. Увидев за моей спиной родителей, он заметно напрягся.
— Анастасия, зачем ты их привела?
— Чтобы разговор не затянулся.
На кухне сидели Елена Викторовна и Марина. На столе стояла моя кастрюля, моя банка кофе, мои чашки. На спинке стула болтался детский свитер. В спальне я обнаружила вещи свекрови на своих вешалках, а в нижнем ящике комода — детские футболки и носки. Как выяснилось, Марина с детьми «пару раз переночевала», потому что после аэропорта у неё дома «у всех были нервы».
— У вас есть час, — сказала я, вернувшись в коридор. — Собирайте вещи.
Елена Викторовна даже не стала изображать неловкость.
— Это квартира моего сына.
— Это ипотечная квартира, оформленная на нас двоих. Ваш сын имеет право здесь находиться. Вы — нет.
— Я его мать.
— Но не моя.
Дмитрий тяжело вздохнул, будто разговаривал с капризным ребёнком.
— Анастасия, ну сколько можно? Мама пожила здесь несколько дней. Что в этом страшного? Ты всё равно была на отдыхе.
— Она жила в моей спальне.
— Да какая разница, где человек спал?
До этого отец молчал. Он стоял у входа на кухню — высокий, седой, с таким выражением лица, что Елена Викторовна уже несколько раз бросала на него осторожные взгляды, но вступать с ним в спор не решалась.
— Разница есть, — спокойно сказал он. — Моя дочь попросила освободить квартиру. Спорить вы можете сколько угодно, только уже в другом месте.
Марина заплакала не слезами, а голосом: всхлипывала, обвиняла, говорила, что я разрушаю отношения между близкими людьми. Андрей приехал за ними минут через сорок. Он молча вынес сумки, забрал детей, а потом задержался у двери и посмотрел на меня.
— Анастасия, прости. Мне не надо было тогда ехать в аэропорт.
Марина резко шикнула на него, но он даже не повернулся в её сторону.
Когда все ушли, мы с Дмитрием остались в комнате почти наедине. Родители ждали в прихожей, давая нам несколько минут.
— Ты правда хочешь развода? — спросил он.
— Да.
— Из-за одного случая?
Я долго смотрела на него — внимательно, спокойно и почти с жалостью.
— Дмитрий, это не один случай. Просто впервые всё стало видно сразу.
Он опустился на край дивана и сцепил пальцы.
— Я не хотел тебя унизить.
— А чего ты хотел?
— Чтобы всем было нормально.
— Всем, кроме меня.
Он промолчал. И этим молчанием снова всё подтвердил.
Через неделю я подала заявление. Юриста нашла через коллегу. Он сразу объяснил: квартира делится по закону, ипотеку разумнее закрывать через продажу, имущество нужно фиксировать списком, а все переговоры вести письменно. Никаких разговоров на кухне, никаких «мама просила передать», никаких обсуждений при Марине.
Сначала Дмитрий не верил, что я действительно доведу всё до конца. Приходил в МФЦ с букетом, караулил меня у служебного входа, писал моей маме. Потом до него дошло, что я не возвращаюсь, и он начал злиться. Елена Викторовна обзванивала родственников и рассказывала, что я выгнала её сына из семьи и бросила его из-за денег. Одна тётка со стороны Дмитрия даже раздобыла мой номер и заявила:
— Женщина должна быть мудрее.
Я ответила:
— Мудрость не в том, чтобы разрешать пользоваться собой.
На этом наш разговор закончился.
Продажа квартиры продвигалась тяжело. Дмитрий затягивал с бумагами, спорил из-за оценки, однажды сказал, что может выкупить мою долю, хотя денег на это у него не было. Елена Викторовна требовала, чтобы я «по-человечески оставила ему жильё», потому что мужчина после расставания «и так страдает». Я больше не вступала с ней в прямые споры. Всё передавала через юриста. Её это выводило из себя: она привыкла давить тоном, вздохами, семейным позором, а сухой официальный язык заявлений и уведомлений лишал её привычных рычагов.
Свои вещи я забирала при родителях. Из квартиры уехали мой письменный стол, книги, посуда, которую дарила мама, постельное бельё, маленькая картина с речным берегом. Дмитрий стоял у окна и смотрел во двор. Когда я сняла со стены нашу свадебную фотографию, он тихо попросил:
— Может, оставишь?
Я обернулась.
— Зачем?
— Не знаю. Всё-таки хорошее ведь тоже было.
— Было, — сказала я. — Поэтому я не рву её у тебя на глазах. Просто заберу.
У родителей дома я положила этот снимок в коробку с документами и больше ни разу его не доставала.
Квартиру удалось продать только к концу осени. После закрытия кредита каждому из нас досталась не такая уж большая сумма, как хотелось.
