Не мысли даже — обрывки, вспышки, как кадры, которые кто-то резко пролистывает перед глазами.
Кухонный стол. Скомканный чек из супермаркета. Его указательный палец медленно едет по строкам, будто ищет преступление.
«Никите эти кроссовки ни к чему. Ещё старые не развалились».
А старые уже давно жали ему так, что он поджимал пальцы.
Триста тридцать три гривны в день на троих.
«Фотограф? Лучше бы раковину отмыла».
И теперь — здесь, за ресторанным столом, при его начальнике, при жене начальника, при официанте, который всё слышал, — снова это унизительное: «выбирай что-нибудь дешевле».
Двенадцать лет. Я ведь считала. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Каждый из них я готовила, стирала, развешивала бельё, гладила рубашки, драила полы, возила Никиту на тренировки, сидела над его тетрадями, ходила на собрания, выслушивала учителей, врачей, соседей. Четыре тысячи триста восемьдесят дней без больничных, без отпусков, без выходных, без премий и даже без простого человеческого «спасибо».
И всё это называлось у него одним словом: «не работаешь».
Я перевела взгляд на меню, которое он забрал себе, будто это был не лист с блюдами, а мой паспорт. Потом посмотрела на официанта.
— Принесите мне, пожалуйста, ещё одно меню, — сказала я.
Голос прозвучал так спокойно, что я сама на секунду удивилась.
Молодой человек быстро кивнул и почти сразу вернулся со вторым экземпляром. Я раскрыла его перед собой. Игорь заметно подобрался, плечи напряглись, но вслух ничего не сказал: напротив сидел Олег.
— Рибай, средняя прожарка, — произнесла я, не торопясь. — Ещё сибас на гриле. Салат с креветками. На десерт крем-брюле. И бокал белого вина. Совиньон блан.
Я аккуратно закрыла меню и положила его на край стола.
Игорь смотрел на меня так, словно я только что заговорила на незнакомом языке. Губы у него разомкнулись. Челюсть дёрнулась, но первые секунды он не смог выдавить ни звука.
— Ты что вытворяешь? — наконец прошипел он. Тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте скрежетала злость.
— Ужинаю, — ответила я. — Разве мы пришли не за этим?
— Ты цены видела?
— Видела.
Повисла пауза. Олег с внезапным усердием уткнулся в страницу с десертами, будто там решалась судьба его карьеры. Ирина смотрела прямо на меня. Не жалостливо. В её взгляде было совсем другое — интерес, внимание. Может быть, даже понимание.
Лицо Игоря налилось тёмной краснотой. На виске вздулась тонкая жила. Он наклонился ко мне ближе и процедил:
— Дома поговорим.
— Конечно, — кивнула я. — А сейчас я собираюсь поесть.
Олег неловко кашлянул, потом зачем-то начал рассказывать историю про рыбалку. Ирина подхватила разговор. Игорь молчал и всё сильнее комкал салфетку, превращая её в серый мятый комок.
Ужин оказался великолепным. Стейк был мягкий, сочный, с тонкой поджаристой корочкой и блестящей каплей масла сверху. Сибаса принесли на горячей тарелке — с лимоном, ароматными травами и лёгким дымком. Креветки в салате были крупные, тёплые, упругие. Я ела медленно, без спешки, маленькими глотками пила вино и вдруг поймала себя на том, что мне хорошо.
Мы разговорились с Ириной. Оказалось, она занимается интерьерами. Сначала обсудили какие-то общие вещи, потом неожиданно перешли на дачные цветники. Она спросила про гортензии, и я стала рассказывать, как их правильно укрывать перед морозами, чем подкармливать, когда обрезать. Ещё чуть-чуть — и я бы проговорилась про свой канал. Но вовремя остановилась.
Игорь ел молча. Себе он заказал борщ за сто восемьдесят гривен и котлету за двести сорок — самые дешёвые позиции, которые только нашёл в меню. Весь вечер он бросал взгляды на мою тарелку так, будто каждый кусок мяса был личным вызовом его достоинству.
Крем-брюле подали в белой керамической пиале. Я постучала ложкой по карамельной корочке, и она с тонким хрустом треснула. Сладость. Ваниль. Тёплое спокойствие внутри.
Когда официант принёс счёт в кожаной папке, Игорь по привычке сразу потянулся к ней.
— Не нужно, — остановила я.
Он застыл.
Я открыла сумку, достала кошелёк, а из него — карту. Небольшую, зелёную. Из банка, о существовании которого Игорь даже не подозревал.
— Мой заказ я оплачу отдельно, — сказала я официанту. — Разделите счёт, пожалуйста.
Тот кивнул и ушёл. Через минуту вернулся с терминалом. Я приложила карту, набрала пин-код.
Семь тысяч триста шестьдесят гривен.
Оплата прошла.
Игорь сначала смотрел на карту. Потом на меня. Потом снова на карту, лежавшую возле пустой пиалы из-под крем-брюле.
— Откуда? — спросил он глухо.
— Я зарабатываю, Игорь, — сказала я. — Уже два года.
Тишина за столом изменилась. Стала плотной, почти осязаемой, звенящей.
Олег отвернулся и принялся рассматривать стену, будто внезапно обнаружил там нечто невероятно важное. Ирина сидела ровно. В уголке её губ мелькнула улыбка. Она тут же спрятала её за стаканом воды, но я всё равно заметила.
Официант забрал терминал. И в этот раз посмотрел на меня уже не с сочувствием. Иначе. С уважением. Он едва заметно кивнул, словно без слов сказал: «Так и надо».
— Спасибо за вечер, — произнесла я и поднялась из-за стола. — Я угощаю себя сама.
Игорь сидел багровый. Рот у него открывался, закрывался, но ни одной фразы наружу не выходило. Он не мог сорваться. Не при Олеге. Не при Ирине. Не при официанте, который видел и слышал всё от начала до конца.
Я стояла у стола с сумкой на плече. Карта уже лежала в кошельке. Я сняла очки и спокойно протёрла стёкла краем салфетки.
Руки не дрожали.
Совсем.
Впервые за двенадцать лет.
Обратно мы ехали без единого слова. Игорь обеими руками вцепился в руль, так крепко, что побелели костяшки пальцев. Желваки ходили у него под кожей — он сжимал зубы изо всех сил. Я сидела рядом и смотрела в окно.