Валерия всегда умела произносить неприятные вещи так, будто заботится обо мне. Снаружи — мягкость, участие, почти дружеское тепло. А внутри каждой фразы прятался крючок. Сначала я его не замечала, улыбалась, соглашалась, даже благодарила. И только потом, уже оставшись одна, прокручивала разговор заново и вдруг понимала: меня аккуратно принизили, а я ещё и головой кивнула.
С этой её особенностью я уживалась долгих пятнадцать лет. С того самого времени, когда мы обе, первокурсницы аграрного техникума, оказались в одной комнате общежития и на двоих делили старенькую электрическую плитку. Но той осенью что-то во мне наконец щёлкнуло. Я будто впервые посмотрела на нашу дружбу без привычной пелены.
В тот день я пришла с работы раньше обычного, поставила чайник и, пока вода остывала в чашке, невольно уставилась на собственные руки. Обычные руки контролёра качества: кожа пересушена заводской пылью и постоянным мытьём, ногти короткие, без лака, всё практично и просто.
Накануне Валерия позвонила и сообщила так, словно уже всё решила за меня:
— Тебя срочно надо вытаскивать к людям. А то совсем зароешься в своих кормах, кроме смен и мешков ничего видеть не будешь. Наверняка сидишь там с утра до вечера, и даже поговорить нормально не с кем.
Я тогда усмехнулась, но внутри неприятно сжалось. В её устах моя работа на производстве кормов для скота всегда превращалась во что-то жалкое и стыдное. Стоило ей произнести слово «комбикорма» своим особым тоном, и оно сразу становилось серым, пыльным, безнадёжным.
Хотя свою работу я любила. Правда, Валерии об этом не рассказывала. Зачем? Она бы только скривила губы и протянула что-нибудь вроде: «Ну конечно, конечно. А я вот в химчистке работаю, у нас хотя бы люди интересные попадаются».
После её звонка я ещё долго стояла у окна и смотрела на трансформаторную будку во дворе. Перед глазами всплыл день, когда я впервые пришла смотреть эту студию. Это было полгода назад. Риелтор тогда почти виновато разводил руками:
— Квартира, конечно, небольшая. И состояние, сами понимаете… фактически бетонная коробка.
Но его объяснения я уже почти не слышала. В голове быстро складывались цифры. Двухкомнатную квартиру в Полтаве мы с Артёмом продали, ипотеку закрыли, а оставшиеся деньги разделили пополам — каждому примерно по двести сорок тысяч гривен. Он почти сразу оформил новую ипотеку с той женщиной, которая была младше его на семь лет, и перебрался в Сумы.
А я добавила деньги, занятые у родителей, и купила эту маленькую бетонную коробочку во Львове. Да, из окна открывался вид не на парк, а на крышу трансформаторной будки. Зато это было моё жильё. Моё место. Стены я перекрасила сама, и теперь в квартире пахло свежей краской, чистотой и пространством, которое больше не надо было ни с кем делить.
Я заварила чай и некоторое время смотрела, как за стеклом висит серая осенняя изморось. Потом сполоснула глиняную кружку из сервиза, купленного ещё к свадьбе, поставила её сушиться и села ждать.
Ровно в семь вечера раздался звонок в дверь.
Валерия появилась на пороге с большим пакетом продуктов для, как она выразилась, «нормального правильного ужина». Она работала администратором в сети химчисток и постоянно пробовала то одну диету, то другую, так что я уже ничему не удивлялась. В пакете нашлись руккола, авокадо и бутылка воды без газа.
Едва войдя в прихожую, она внимательно огляделась, затем поправила свитер привычным движением. Я помнила этот жест ещё с общежития: в нём без слов читалось, что главное украшение здесь — она сама.