Или это тоже были лишь красивые обещания? — с упрёком повторяла она. — Ты обещал Париж.
Или это тоже были пустые слова? — возмущённо спрашивала она.
Алексей брал дополнительные смены и искал подработки, стараясь соответствовать её ожиданиям.
Он возвращался домой поздно, измотанный, но вместо радости встречал лишь новые претензии.
Постепенно исчезла легкость отношений.
Остались лишь недовольство и холод в отношениях.
Две недели назад он вернулся в их съёмную квартиру раньше обычного.
Свет в комнате не горел.
Полки в шкафу стояли пустыми.
На холодильнике магнитом была прикреплена короткая записка: «Ты слишком домашний. Мне скучно. Не ищи».
Он стоял тогда посреди комнаты и внезапно ясно осознал, что остался один — без семьи, без надежды на новую любовь, без поддержки. — Тогда я впервые действительно испугался, — признался он Елене, не поднимая глаз. — Понял, что разрушил то, что было настоящим.
Он всё же посмотрел на неё — растерянно, почти беспомощно. — Я всё осознал. Я был глуп. Прости меня… Можно ли мне вернуться?
Елена молчала.
В тишине кухни слышалось лишь мерное тиканье часов и редкий проезд машины за окном.
В последующие дни Алексей усердно пытался вернуть утерянное.
Он приносил цветы — каждый раз разные, как будто случайно подбирал ключ к запертой двери.
То тюльпаны, то хризантемы, то снова розы.
Он возил Игоря на футбольные тренировки и терпеливо ждал на трибунах до конца занятия. — Папа, ты теперь с нами навсегда? — однажды спросил Игорь, застёгивая спортивную сумку.
Алексей посмотрел на Елену.
Она сделала вид, что занята телефоном, и не подняла глаз.
Но в её памяти осталась как заноза его фраза о том, что они «просто существовали».
Эти слова всплывали внезапно — когда она готовила ужин, проверяла у Наташи сочинение по литературе, или вечером ложилась на край кровати, оставляя между собой и стеной пустое пространство.
В субботу к ней пришла Галина Викторовна.
Она аккуратно сняла пальто, как обычно, прошла на кухню и долго мешала чай ложечкой, хотя сахар уже растворился. — Еленка, — тихо начала она, не поднимая глаз. — Я не пришла его оправдывать.
Елена удивлённо посмотрела на свекровь. — Если не простишь — не осужу.
Он виноват.
Дурак мой сын… Я думала, он вырос разумным, а он… — Галина Викторовна глубоко вздохнула. — Ты для семьи всё делала.
А он побежал за юбкой.
От этих слов она заплакала — впервые при свекрови.
Вдруг она поняла, что дело было не только в измене.
Не только в другой женщине.
Самым болезненным оказалось то, что он обесценил их совместную жизнь — назвал шестнадцать лет «просто существованием».
Ночью Елена достала из шкафа старые фотоальбомы.
Листы шуршали в тишине.
Поход с палатками под Каменец-Подольским — дождь, костёр, мокрые кроссовки.
Новый год две тысячи восемнадцатого — мандарины на столе, дети в бумажных коронах.
Роддом — она усталая, но счастливая; Алексей с растерянной улыбкой держит новорождённого Игоря.
Она долго смотрела на эти лица, пока снимки не начинали расплываться от слёз.
Плакала не о любви — о доверии, которое оказалось хрупким.
О том, что всё это, по его словам, было всего лишь «просто существованием».
Спустя неделю Елена пригласила Алексея на разговор.
В тот вечер дети были у бабушки, и квартира казалась непривычно тихой.
