— Игорь, я всё понимаю: апрель, обновление, весна и прочие перемены. Но объясни мне, почему в моей спальне стоит запах чужого лака для волос «Прелесть» вперемешку с дешёвыми пельменями? — Марина застыла в прихожей, даже плащ не сняла, и мрачно оглядела завал из обуви. Где-то сбоку, словно сироты на вокзале, жались её любимые кожаные туфли.
— Марин, ну зачем сразу с порога начинать, — Игорь появился из кухни, торопливо вытирая ладони полотенцем, которое Марина берегла исключительно для хрусталя. — Мама с Кристиной заехали ненадолго. Совсем чуть-чуть, на пару дней. У Кристины с мужем там… ну, сама понимаешь, семейная геополитика местного значения.
Марина тяжело выдохнула. Её командировка в Днепр заняла всего неделю, но по количеству курток на вешалке можно было подумать, что квартира успела превратиться в зал ожидания центрального вокзала. Апрельское солнце безжалостно высвечивало каждую пылинку на ковре, который, похоже, не встречался с пылесосом с самого дня её отъезда.
— Значит, геополитика, — протянула Марина и прошла дальше. — А почему у этой геополитики размер ноги как у меня, а уровень наглости — как годовой бюджет страны?
С кухни тут же донёсся тонкий, отчётливый звон разбитого стекла. Марина замерла. Такой звук невозможно было перепутать ни с чем: именно так погибает чешский бокал из свадебного сервиза.
— Ой, Марина уже приехала! — в дверях возникла Елена Викторовна. В одной руке она держала веник, а лицо её сияло такой всепрощающей любовью, что Марина моментально поняла: потери уже серьёзные. — А мы тут как раз порядок наводим! Решили к твоему возвращению немного всё освежить. А то у тебя было мрачно, как в подвале, совсем без живой энергии.
Марина заглянула в гостиную, и левый глаз у неё тут же начал самостоятельную нервную жизнь. Массивный дубовый комод, который когда-то Игорь вместе с двумя грузчиками тащил, задыхаясь на каждом пролёте, теперь стоял наискось, примерно под сорок пять градусов, и надёжно перекрывал путь к балкону.
— Мама говорит, так по правилам правильнее, — сообщила Кристина, устроившись в кресле и равнодушно ковыряя зубочисткой в зубах. — Воздух теперь ходит свободно, не застаивается. А то у тебя, Марин, застой был. И по деньгам, и в личной жизни.
— Застой у меня наблюдался только в одном направлении — по части визитов родственников, — сухо ответила Марина, наконец снимая плащ. — Где Дмитрий? Почему мой сын не встал на защиту границ независимой квартиры?
— Димочка у себя, — невозмутимо отозвалась свекровь. — Мы ему компьютер в коридор перенесли. Нечего в тёмной комнате сидеть, зрение портить. Теперь он на свету и под нашим присмотром.
Марина выглянула в коридор. Дмитрий, её двадцатилетний сын, здоровенный парень почти метр девяносто ростом, сидел на табуретке перед монитором, который водрузили прямо на обувную тумбу. Провода расползались по полу змеями, превращая дорогу в туалет в полосу препятствий.
— Мам, забери их отсюда, — тихо попросил Дмитрий, не поднимая взгляда от экрана. — Они вчера мой кактус выбросили. Сказали, что он «мужегон» и из-за него я до сих пор не женат.
— Кактус, конечно, жалко, — Марина сочувственно похлопала сына по плечу. — Но не переживай. Сейчас я сама временно исполню обязанности главного мужегона.
На кухне её ожидало продолжение представления, причём в жанре бытового абсурда. Посреди стола одиноко стояла сковородка с чем-то серым, бесформенным и подозрительно унылым.
— Это что за произведение? — Марина указала пальцем на плиту.
— Тефтельки из индейки, — с гордостью объявила Елена Викторовна. — Мы у тебя в морозилке нашли мясо. Наверное, с прошлого года лежало. Разморозили, перекрутили. Правда, твоя электрическая мясорубка начала дымить, пришлось потом вручную докручивать.
— Это был аргентинский стейк, — очень медленно сказала Марина. — Я купила его за тысячу двести гривен к твоему приезду, Игорь. Хотела устроить нам нормальный романтический ужин.
Игорь виновато шмыгнул носом.
— Ну… тефтельки тоже вполне ничего. Зато для желудка полезно.
— Для желудка, возможно, и полезно, — Марина открыла холодильник, — а вот для нервной системы это уже приговор.
Внутри холодильника зияла почти стерильная пустота. Единственным жильцом оставалась банка квашеной капусты, пахнувшая так, будто её заквасили в доисторические времена и с тех пор боялись трогать. Любимого сыра с плесенью на месте не было.
— А сыр где? — Марина повернулась к Кристине.
— Ой, Марин, ну ты серьёзно? — фыркнула та. — Ты совсем за продуктами не следишь. Он же у тебя пропал! Весь зелёный, пушистый, страшный. Мы его выбросили, чтобы вы тут не отравились. Я потом ещё мусорное ведро отмывала, такая вонь была.
Марина медленно набрала в грудь воздуха. «Спокойствие, только спокойствие», — напомнила она себе словами классика, который, вероятно, тоже когда-то жил со свекровью.