Утром я перевела тебе сумму, которой более чем достаточно, чтобы снять приличный номер в гостинице недалеко от вокзала. Переночуете там, а завтра купите билеты. Валентина Сергеевна с Алиной и детьми спокойно уедут домой. В свою собственную квартиру.
В трубке тут же прорезался истеричный крик свекрови. Дмитрий, похоже, отстранил телефон, но Екатерина все равно отчетливо разобрала, как Валентина Сергеевна осыпает ее оскорблениями, называет неблагодарной дрянью и уверяет, что давно чувствовала: сын пригрел на груди настоящую змею.
— Екатерина, открой дверь. Сейчас же, — Дмитрий попытался говорить жестко, но уверенности в его голосе не осталось. Получилось не грозно, а жалко. — Мы зайдем, сядем и все обсудим по-человечески. Ты выставляешь меня посмешищем перед родными.
— Нет, Дмитрий. Посмешищем ты сделал себя сам, когда вместе с матерью решал, как удобнее поселить в моей квартире твою сестру с детьми, — каждое слово Екатерина произносила четко и холодно. — Потому что я, по вашим словам, «женщина мягкая»: немного поворчу, а потом привыкну. Сегодня днем я слышала весь ваш разговор. Эта квартира — мой дом, а не временный пункт размещения и не бесплатное общежитие для твоей родни. Твой синий чемодан стоит у двери. Паспорт и остальные документы я положила в боковой карман.
— То есть ты меня выгоняешь? — голос Дмитрия вдруг стал глухим и каким-то тонким. — Из-за пустой женской болтовни ты готова развалить нашу семью?
— Семья держится не на терпении одного человека, а на уважении и защите, — ответила она. — Ты не защитил ни меня, ни мой дом, ни мое право на спокойствие. Ты предпочел быть удобным сыном за мой счет. Значит, теперь оставайся им до конца. Можешь ехать с ними в гостиницу. Можешь попроситься к друзьям. Но без моего разрешения в эту квартиру больше не войдет никто.
Екатерина завершила вызов и сразу включила беззвучный режим. Экран почти мгновенно начал вспыхивать: Дмитрий звонил снова и снова. Потом посыпались сообщения с незнакомого номера — судя по тону, писала Алина. Екатерина даже не стала читать до конца. Она просто перевернула телефон экраном вниз и отодвинула его на край стола.
За дверью еще долго не унимались. Слышалось, как кто-то передвигает сумки, как Валентина Сергеевна приглушенно ругается, как младший племянник заходится плачем. Дмитрий что-то говорил низким раздраженным голосом, пытаясь одновременно успокоить мать и не сорваться самому. Несколько раз свекровь с силой ударила кулаком по металлической двери и выкрикнула в адрес Екатерины очередные проклятия. Но новая дверь была тяжелой, надежной, с хорошей шумоизоляцией, поэтому все эти вопли доносились глухо, будто из-за толстой стены.
Минут через тридцать на площадке наконец зашуршали чемоданы. Послышались шаги, шарканье по лестнице, сердитое бормотание. Потом подъезд погрузился в тишину.
Екатерина постояла еще немного, прислушиваясь, а затем пошла в ванную. Она открыла кран, дождалась горячей воды, добавила в ванну пену с запахом лаванды. Когда комната наполнилась паром, она впервые за последние три дня почувствовала, как напряжение медленно уходит из плеч и спины. В квартире не было чужих голосов, чужих вещей, чужих запахов. Не нужно было ждать, что сейчас распахнется дверь и кто-то снова начнет распоряжаться ее жизнью.
Следующие дни прошли в переписке. Дмитрий писал много, сбивчиво, то обвиняя ее в бессердечии, то называя расчетливой и жестокой. Потом тон менялся: он давил на жалость, рассказывал, сколько денег ушло на гостиницу, как Валентина Сергеевна плохо себя чувствует и как у нее снова поднялось давление.
Екатерина отвечала коротко. Иногда одним предложением. Иногда одним словом. На чувство вины, которое ей пытались навязать, она больше не велась.
К концу недели Дмитрий заговорил иначе. Родственники уехали поездом домой, окончательно поняв, что план с переселением в чужую квартиру провалился. Сам Дмитрий пару дней перекантовался у коллеги. Чужая кухня, продавленный диван и необходимость каждое утро просыпаться не в своей постели очень быстро охладили его обиду.
В субботу днем в квартире прозвенел звонок. Екатерина подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял Дмитрий. Осунувшийся, помятый, с виноватым лицом. В руках он держал букет белых роз — именно такие она когда-то любила больше всего.
Она повернула ключ в новом замке и приоткрыла дверь, оставив цепочку на месте.
— Привет, — тихо произнес он, неловко переступая с ноги на ногу. — Впустишь?
— Это зависит от того, зачем ты пришел, — спокойно сказала Екатерина, не собираясь распахивать дверь шире.
— Поговорить. Я правда много думал. Ты была права. Мама перешла все границы, а я… я повел себя как дурак. Не хотел ссоры, надеялся, что как-нибудь само утрясется. Прости меня. Давай попробуем все исправить. Я обещаю: больше никто из них не появится здесь без твоего согласия. Никогда.
Он осторожно протянул букет в узкую щель между дверью и косяком.
Екатерина молча смотрела на мужа. Перед ней стоял уже не тот уверенный мужчина, за которого она выходила замуж. Сейчас это был растерянный, уставший человек, привыкший избегать решений и плыть туда, куда его толкнут обстоятельства.
Она сняла цепочку и открыла дверь. Дмитрий шагнул через порог с таким облегчением, будто его впустили не в квартиру, а обратно в прежнюю жизнь. Он попытался обнять жену, но Екатерина отступила на шаг.
— Цветы поставь на кухне в вазу, — сказала она, скрестив руки на груди. — Заходи. Пока будешь жить в гостиной. Если ты действительно хочешь сохранить семью, нам придется серьезно поговорить: о личных границах, о деньгах, о твоих родственниках и об уважении. И если я еще хоть раз услышу, что обязана терпеть хамство в собственном доме, чемодан ты будешь собирать уже сам. Мы поняли друг друга?
Дмитрий быстро кивнул, разулся и аккуратно поставил ботинки на коврик.
В этот момент он окончательно понял: прежней Екатерины — удобной, терпеливой и безотказной — больше нет. Перед ним стояла хозяйка своего дома и своей жизни. Женщина, которая научилась защищать собственные границы. И если понадобится, поменять замки еще раз она точно не побоится.