— Дим, я правда не понимаю. Куда делись деньги, которые мы откладывали на фундамент? Там было сто двенадцать тысяч гривен. Мы три года собирали эту сумму.
Дмитрий стоял возле окна в бытовке и молча смотрел на участок. Октябрь уже выжал из земли последние остатки тепла: трава пожухла, почва раскисла от сырости, а бетонные блоки фундамента темнели под мелким дождём — ровные, тяжёлые и какие-то одинокие, будто их забыли посреди пустыря.
— Марин, ну… мама ещё в мае звонила. Ты же помнишь, какая там была история со свадьбой Валерии. Они рассчитывали, что отец получит деньги, а он в апреле уволился.
— Я помню, что ты мне тогда сказал, — тихо произнесла Марина. — Но сейчас я спрашиваю не про их планы. Я спрашиваю про наши деньги. Сто двенадцать тысяч гривен, Дим. Это не мелочь из кармана.
Он обернулся. Марина стояла у узкого столика, на котором едва помещались электрочайник и два стакана. С августа они жили в этой времянке: городскую квартиру продали, чтобы наконец начать стройку. По их расчётам к октябрю уже должны были подняться стены. А вместо стен — мокрые бетонные блоки под дождём и восемь квадратных метров на троих: она, муж и дочь.
— Я отдал им в долг, — сказал Дмитрий. — Мама обещала, что после Нового года всё вернут. Отец устроится на работу — и вернут.
— В долг, — повторила Марина почти шёпотом.
Она не спрашивала. Просто произнесла это слово вслух, словно хотела проверить, насколько нелепо оно звучит в их положении.
— Марин, это же моя семья.
— А мы тогда кто?
Дмитрий промолчал. За тонкой стенкой бытовки зашуршала Полина. Семилетняя дочь делала уроки за откидной доской, которую Дмитрий прибил к стене и с гордостью называл рабочим местом.
Марина вышла наружу. Не потому, что ей нужно было куда-то идти. Просто внутри стало нечем дышать. Сапоги почти сразу промокли: трава была насквозь мокрой, земля ещё не схватилась морозом и липла к подошвам. Она дошла до фундамента и остановилась. Блоки действительно были выставлены аккуратно — Дмитрий умел работать руками, здесь к нему не придраться. Всё, что он делал сам, получалось надёжно и ровно. Только стройка дальше этих блоков так и не сдвинулась.
В соседнем доме за забором жила Вера Павловна, пенсионерка, перебравшаяся на дачу ещё в начале сентября. Судя по всему, возвращаться в город она не собиралась. Она вышла на крыльцо с ведром, заметила Марину возле фундамента и нахмурилась.
— Мариночка, ты чего такая? Что-то случилось?
— Да нет, Вера Павловна. Всё нормально.
— Нормально — это когда люди в доме живут, а не в вагончике, — без злости, просто как очевидный факт сказала соседка. — Октябрь уже. Скоро холодно станет по-настоящему.
— Ничего, выдержим.
Вера Павловна поставила ведро и оперлась руками о забор.
— Мой покойный тоже всё так говорил: «Выдержим, справимся». А потом три зимы в сарае прожили. Ты мужу скажи, пусть хотя бы утеплит вашу бытовку как следует. У вас по бокам щели, я отсюда вижу.
Марина кивнула и пошла обратно. Щели она и сама прекрасно видела. Они уже забивали их монтажной пеной и старыми ватными одеялами, которые её мать отдала со словами: «Мне всё равно выбрасывать».
Вечером Дмитрий открыл ноутбук и сел за расчёты. Марина, укладывая Полину, наблюдала за ним краем глаза. Когда дочь наконец уснула, она вернулась к столу и села напротив мужа.
— Сколько нам ещё не хватает, чтобы поставить коробку?
— Если без окон, то примерно сто сорок тысяч гривен. Окна — ещё около сорока восьми. А крыша — это вообще отдельная статья.
— То есть, чтобы просто зайти в холодный дом, нужно где-то двести тысяч гривен?
— Примерно так.
— А на счету у нас сейчас сколько?
— Шестнадцать тысяч восемьсот гривен.
Марина смотрела на него, не мигая. Дмитрий взгляда не отвёл, но в его лице было не раскаяние. Скорее усталость человека, которому снова приходится объясняться.
— Дим, я хочу понять только одно. Ты своей маме говорил, как мы здесь живём? Что мы в бытовке? Что Полина делает уроки на доске, прикрученной к стене? Что у нас один электрический обогреватель, и тот едва справляется?
— Говорил.
— И что она ответила?
Он замялся.
— Сказала, что молодым полезно уметь терпеть.
Марина поднялась, взяла куртку и снова вышла на улицу. На этот раз — чтобы не наговорить лишнего при спящей дочери.
Ночью сон к ней долго не приходил. Она лежала, слушая негромкое гудение обогревателя за тонкой перегородкой. Полина сопела под двумя одеялами. Дмитрий уснул почти сразу — он всегда умел словно выключаться. Марина не считала это недостатком, просто давно заметила: отработал день, лёг и заснул.
А она лежала и перебирала в голове всё по порядку. Злость уже выгорела. На её месте осталась холодная, неприятная ясность. Квартиру они продали в феврале за восемьсот сорок тысяч гривен. Шестьсот тысяч сразу ушло на участок — место было удачное, коммуникации подведены, школа рядом, дорога нормальная. Остальное вместе с накоплениями должно было стать началом стройки. Дмитрий сам составлял смету, Марина всё перепроверяла. На бумаге сходилось почти идеально. А потом в мае позвонила его мать.
Свекровь Марина знала слишком хорошо. Елена Константиновна была женщиной волевой и привыкла, что семейная жизнь вращается вокруг её решений. Она могла быть доброй, но у этой доброты всегда имелось условие: поступай так, как она считает правильным, и тогда всё будет мирно. Дмитрий вырос в такой системе и воспринимал её как естественную. Марина восемь лет пыталась подстроиться под эти правила.
Свадьбу Валерии, младшей сестры Дмитрия, начали обсуждать ещё в прошлом году. Валерия собиралась замуж за парня из соседнего района, и вроде бы всё складывалось спокойно, если бы не одно обстоятельство: праздник решили устраивать на двести гостей в ресторане за городом. Откуда семья собиралась взять такие деньги, никто толком не объяснял, но разговоры об этом с каждым месяцем становились всё настойчивее.