Игорь Сергеевич сидел за своим массивным столом. Пиджак снят, галстук ослаблен, привычной уверенной усмешки на лице не было. Под глазами залегли серые круги. Чашка кофе стояла рядом с ноутбуком — полная, остывшая, забытая.
— Зачем ты всё это сделала? — спросил он негромко.
Не сердито. Скорее так, будто сам до конца не понимал, что произошло.
— Что именно? — уточнила я.
— Вчера. При иностранцах. При Олеге. Зачем ты начала… — он махнул рукой и не закончил фразу.
— Три года, — сказала я спокойно. — Три года вы называли меня «тётя Марина». Я просила обращаться ко мне нормально. Вы предпочитали не слышать.
— Да я же шутил.
— Очень долго шутка длилась, Игорь Сергеевич. Вам было весело. А мне — нет.
Он провёл ладонью по лицу. На запястье сверкнули дорогие часы.
— Олег утром прислал письмо, — произнёс он после паузы. — Пишет, что хочет вернуться к обсуждению условий. С самого начала. Представляешь?
Я молчала.
— Ты вообще понимаешь, что натворила? — голос у него стал резче. — Договор почти на пять с половиной миллиона гривен. От него зависит зарплата тридцати человек. Тридцати, Марина Викторовна. И ты решила именно при нём показать свои личные обиды?
— Я ничего не показывала, — ответила я. — Я сказала правду.
— Правду? — он резко поднялся, и кресло отъехало назад. — Правду? Я три года держал тебя на работе. Платил почти девять тысяч гривен. Без задержек, день в день. Ты убирала офис, я претензий не предъявлял. А ты вышла к моим партнёрам, к людям, от которых зависит будущее фирмы, и устроила…
Он осёкся, будто понял, что каждое следующее слово будет только хуже. Потом медленно сел.
— Пиши заявление, — сказал он глухо. — По собственному желанию. Сегодня.
— Хорошо, — кивнула я.
Вышла из кабинета и аккуратно прикрыла за собой дверь. В приёмной задержалась на несколько секунд. Спину я держала прямо. Из кондиционера тянуло ледяным воздухом.
Юлия выглянула из-за монитора.
— Что он вам сказал?
— Попросил написать заявление.
Она помолчала, потом вздохнула:
— Зря вы так, Марина Викторовна. Всё-таки при иностранцах…
Я посмотрела на неё.
— Возможно, — сказала я. — Возможно, и зря.
Заявление я написала от руки. Положила лист перед Юлией, пошла в подсобку, сняла рабочий халат и сложила его на полку. В сумке лежала книга Генриха Бёлля — «Und sagte kein einziges Wort». «И не сказал ни единого слова». Я носила её с собой все эти три года и читала в обеденный перерыв, когда в коридорах становилось тихо.
На улице было тепло. Июнь. В воздухе кружил тополиный пух, цеплялся за волосы, за рукава, за трещины в асфальте. Автобусная остановка находилась через дорогу.
Я достала телефон и набрала Алину.
— Мам, что-то случилось? — сразу спросила она.
— Я уволилась.
— Как уволилась? Почему?
— Потому что меня зовут Марина Викторовна. И за три года это так никто и не запомнил.
Прошло три недели.
Игорь Сергеевич писал Юлии, что Олег «берёт паузу» по договору. Не отказался окончательно, но и подпись не поставил. Те самые пять с половиной миллиона гривен повисли в воздухе. Квартальную премию урезали всем.
Юлия прислала мне сообщение: «Марина Викторовна, люди недовольны. Говорят, из-за вас премии уменьшили. Татьяна из логистики сказала, что можно было поговорить с ним отдельно, а не при иностранцах».
Я прочитала и ответила: «Передай Татьяне: отдельно я говорила. Три года. Только меня никто не слушал».
Олег написал мне на почту через два дня после банкета. Коротко, сухо, по-деловому: его компании требуется переводчик для взаимодействия с украинскими партнёрами. Удалённая работа. Неполная занятость. Оплата в гривнах.
Я согласилась.
Теперь я работаю дома, у дочери, за старым ноутбуком. Перевожу договоры, коммерческие предложения, протоколы совещаний. За неделю получаю больше, чем раньше за месяц в «ВестТорге». Спина у меня всё такая же прямая. Немецкий язык никуда не исчез — двадцать пять лет работы не стираются ни шваброй, ни ведром с грязной водой.
Алина говорит:
— Мам, ты молодец.
Зять ничего не говорит. Но смотрит теперь иначе. Без этого молчаливого подсчёта, сколько тарелок я сегодня разбила и сколько места занимаю на их кухне.
На прошлой неделе мне позвонила бывшая коллега из «ВестТорга». Та самая Татьяна из логистики.
— Марина Викторовна, вы в курсе, что из-за вас всем премию порезали?
— В курсе.
— Игорь Сергеевич говорит, если бы не ваше выступление, контракт давно был бы подписан.
— Игорь Сергеевич три года не мог запомнить моё имя. Может быть, с контрактом у него такая же беда — с памятью.
Она бросила трубку.
Сам Игорь Сергеевич мне не звонил. И, думаю, не позвонит. Слышала, что он взял переводчицу из агентства — молодую девушку. Платит ей около шестнадцати тысяч гривен в месяц. А новую уборщицу зовут Лариса Павловна. И он обращается к ней именно так: Лариса Павловна. По имени и отчеству. Юлия рассказала.
Я пью чай на кухне у Алины. За окном июль, жара, раскалённый воздух дрожит над двором. В наушниках у меня Deutschlandfunk — немецкое радио. Привычка, от которой я не отказалась ни на один день за все эти годы.
Иногда я думаю о Татьяне из логистики. О Павле-водителе. О Юлии. Они ведь не виноваты. Они не называли меня «тётя Марина». Они просто работали рядом, получали свою зарплату, ждали премии, строили планы. И теперь из-за моих трёх минут у микрофона у них в конвертах стало меньше денег.
А потом я вспоминаю, как Игорь Сергеевич схватил меня за локоть при гостях. Как повернул к выходу. Как бросил: «Иди-иди, у тебя третий этаж не вымыт». И даже не заметил, как Олег нахмурился. Не заметил, потому что для него я была не человеком, а частью хозяйственного инвентаря. Швабра, ведро, тряпка. А инвентарь, как известно, не обижается.
Игорь Сергеевич потерял контракт. Бывшие коллеги сердятся на меня. Но я молчала три года. Три года слышала «тётя Марина» и шла мыть полы.
Имела ли я право на эти три минуты у микрофона?