— Ну что ж, знакомьтесь, — Игорь Сергеевич размашисто указал на меня ладонью. — А это у нас тётя Марина. Пройдётся шваброй — и в офисе сразу как дома.
За столом в переговорной сидели четверо менеджеров. Все они улыбнулись — осторожно, служебно, именно так, как улыбаются подчинённые, когда руководитель пошутил и надо показать, что шутка удалась.
Я остановилась у двери с ведром. В правой руке держала швабру, на плече висела влажная тряпка. В этой фирме я работала всего третий день, но подобное обращение за утро слышала уже второй раз.
— Меня зовут Марина Викторовна, — произнесла я ровным голосом. Без раздражения. Просто уточнила.
Игорь Сергеевич обернулся и посмотрел на меня так, словно заговорила мебель.
— Да ладно вам, тётя Марина, не принимайте близко к сердцу. Идите, работайте.
После этого он снова повернулся к своим менеджерам.
Я вышла в коридор, опустила ведро на пол и расправила плечи. Спину я всегда держала прямо — привычка, оставшаяся с молодости. Двадцать пять лет у пульта синхронного перевода быстро учат: стоит сутулиться — голос начинает проседать.
Девять тысяч двести гривен в месяц. Ещё пять тысяч шестьсот — пенсия. Всего четырнадцать тысяч восемьсот на всё. Алина, моя дочь, не раз уговаривала: «Мама, переезжай ко мне, не мучайся, не работай». Но я прекрасно видела, как её муж считает каждую лишнюю тарелку супа. Не словами. Взглядом.
Мне было пятьдесят девять. Немецким я владела так же свободно, как русским. Четверть века проработала синхронным переводчиком в торговом представительстве. Берлин, Мюнхен, Гамбург — я сидела на переговорах, где одним словом могли подтвердить контракты на миллионы. Потом представительство закрыли. Затем муж ушёл к женщине на девятнадцать лет моложе и только развёл руками: «Прости, Марина, так получилось». А потом Киев оказался слишком дорогим: попробуй проживи на пять тысяч шестьсот гривен пенсии в городе, где однокомнатную квартиру дешевле чем за шестнадцать тысяч не найдёшь.
Так я оказалась у Алины. Обычный областной город, панельная девятиэтажка, двухкомнатная квартира: дочь, зять и четырёхлетняя внучка. Зять никогда не говорил мне ничего прямо. Но стоило мне открыть холодильник, я ловила его взгляд. Он подсчитывал. Молча, но безошибочно.
Я пыталась вернуться к переводам. За два месяца разослала тридцать два резюме. Ответили четыре раза. Дважды сообщили, что вакансия уже закрыта. Один раз написали: «К сожалению, нам нужен кандидат до сорока пяти лет». Четвёртая компания пригласила на собеседование. Молоденькая рекрутерша посмотрела сначала на меня, потом в анкету, и по её лицу я всё поняла раньше, чем она произнесла дежурное: «Мы вам перезвоним». Разумеется, никто не перезвонил.
Место уборщицы нашлось в «ВестТорге». Торговая фирма, немецкие поставщики, офис на третьем этаже бизнес-центра. Девять тысяч двести гривен — это было не унижение, а простая математика. Пять тысяч шестьсот пенсии плюс зарплата — четырнадцать тысяч восемьсот. Из них две тысячи я отдавала Алине на продукты. Ещё тысяча двести уходила на лекарства от давления. Оставалось одиннадцать тысяч шестьсот. На жизнь хватало. На достоинство — уже нет.
Я мыла в их офисе полы и иногда слышала из кабинета директора немецкую речь. Каждый раз невольно поднимала голову. И каждый раз заставляла себя снова смотреть вниз.
Три года, говорила я себе. Нужно выдержать всего три года.
Через полгода я впервые услышала, как Игорь Сергеевич ведёт деловой разговор на немецком.
Дверь в его кабинет была прикрыта неплотно. Я как раз протирала подоконник в приёмной. Юлия, секретарь, сидела за своим столом и нервно грызла кончик карандаша.
Из кабинета доносился громкий голос Игоря Сергеевича:
— Я-а-а, я-а-а, натюрлих, герр Олег! Вир хабен… э-э… как это… дас ист гут, я?
Я застыла с тряпкой в руке. Он разговаривал с представителем «Олег унд Зоне», одного из главных поставщиков компании. И говорил так, что у меня свело челюсть. «Wir haben» — «мы имеем». А дальше повисла пауза: он явно не мог сформулировать «готовы подтвердить объём». Я знала эту фразу мгновенно: «Wir sind bereit, das Volumen zu bestätigen». Всего семь слов.
Игорь Сергеевич выдал что-то вроде «вир зинд реди» и неловко рассмеялся. На другом конце провода воцарилось молчание. Я почти увидела лицо господина Олега — сухое, собранное, привыкшее к точности и нормальной деловой речи.
— Юлия, — тихо сказала я, подходя к столу секретаря. — Передайте ему, пожалуйста. Вот нужная фраза.
Я быстро написала на листке: «Wir sind bereit, das Volumen zu bestätigen. Liefertermin bleibt unverändert». Ниже по-русски: «Мы готовы подтвердить объём. Срок поставки остаётся прежним».
Юлия посмотрела сначала на бумагу, потом на меня, затем снова на написанное.
— Вы знаете немецкий?
— Просто передайте, пожалуйста.
Она поднялась, вошла в кабинет. Спустя минуту Игорь Сергеевич повторил фразу — тяжело, по слогам, с неправильным ударением, но всё же повторил. В трубке прозвучало одобрительное: «Sehr gut». Разговор пошёл дальше.
Минут через двадцать директор вышел из кабинета. Лицо у него было раскрасневшееся, ворот рубашки расстёгнут, настроение — довольное.
— Юлия, это ты мне подсказала?
— Нет. Марина Викторовна.
Он резко повернулся ко мне. Я стояла у окна с тряпкой в руках.
— Тётя Марина? — брови его поползли вверх. — Ты что, немецкий знаешь?
— Да. Я работала переводчиком.
На несколько секунд в приёмной стало тихо. Потом Игорь Сергеевич усмехнулся.
— Вот это да. Тётя Марина у нас, оказывается, полиглот. Ладно, ты всё-таки полы мой, а не разговоры подслушивай. А то ещё решу, что ты за мной шпионишь.
Он рассмеялся, хлопнул себя по колену и вернулся в кабинет.