— Какая, в сущности, разница, кто тогда держал.
И она поднялась из-за стола, будто вспомнила о чём-то срочном, и ушла на кухню — к чайнику, который даже не собирался закипать.
Олег уехал уже в понедельник, хотя до этого говорил, что задержится подольше. За утренним чаем он сидел непривычно притихший, постукивал ногтями по клеёнке, потом долго смотрел в окно и наконец произнёс:
— Я ведь зачем приехал, Екатерина… Думал: дочь рядом, внук растёт. Сниму где-нибудь угол, буду неподалёку, Артёма в школу провожать стану. А теперь вижу — не моё тут место. У вас своя жизнь, всё уже устроено. И я там прижился: рынок под боком, врачи знакомые… Поеду. У меня и дела остались.
— Конечно, пап, — спокойно ответила Екатерина. — Раз дела, значит, надо ехать.
Она не стала просить его остаться. Даже для приличия не стала. И сама удивилась, насколько просто это у неё получилось.
На вокзал его снова повёз Виктор — так сложилось, что больше было некому. Всю дорогу Олег ворчал: и поезда теперь не такие, как раньше, и проводницы не те, и вообще порядок уже не тот. На перроне он взялся за ручку чемодана, сделал пару шагов, но вдруг остановился и обернулся.
— Ты, Виктор… смотри тут за ними. За моими.
— За своими, — негромко поправил Виктор. — За своими я присмотрю. Не переживай.
Олег задержал на нём взгляд. Понял он или нет — трудно было сказать. Потом коротко кивнул и покатил чемодан к вагону. Так уходят люди, которые привыкли, что за ними смотрят вслед и машут рукой до последнего.
Вечером Екатерина сидела на кухне у Людмилы. Долго молчала, водила ложкой по чашке, гоняя по кругу одинокую чаинку, а потом спросила:
— Мам… почему ты мне никогда не рассказывала? Про него. Я же сама себе его придумала. Как героя из книжки. А ты молчала.
Людмила стояла у плиты спиной к дочери. В руках у неё было кухонное полотенце: она складывала его, расправляла, снова складывала, будто от этого зависело что-то важное.
— А что бы я сказала? — тихо отозвалась она. — Начнёшь отца чернить — вроде как и ребёнка заденешь. Ты ведь от него тоже. Я думала: вырастешь, сама поймёшь. Вон какой выросла. Значит, не зря молчала.
Она повесила полотенце на крючок и, всё ещё не оборачиваясь, добавила:
— Помнишь своё голубое платье на выпускной? Ты думала, я его на одну зарплату купила?.. Да ладно. Чего теперь старое пересчитывать.
Екатерина сидела неподвижно, а в голове одна за другой вспыхивали давние картинки, будто кто-то включил старую плёнку. Четырнадцать лет, приступ аппендицита — и её, согнутую от боли, несут через тёмный двор к машине, а от мужских рук пахнет бензином и валидолом. Первое сентября — все мамы толпятся у школьной ограды, а чуть в стороне, с краю, стоит кто-то знакомый и неловко машет ей рукой. Роддом, глухая ночь — под окнами до самого утра горит жёлтым огоньком одна и та же машина.
В каждом таком воспоминании где-нибудь сбоку оказывался Виктор. Не в центре, не впереди всех, а рядом. Как запасное колесо в багажнике: пока дорога ровная, о нём не вспоминают, но именно оно спасает, когда дальше ехать уже невозможно.
В среду возле гаражей стоял густой запах нагретого металла, пыли и тополиного пуха. Виктор закрепил переднее колесо вишнёвого велосипеда в самодельной стойке и спокойно подтягивал спицы. Артём уже успел слететь с бордюра и посадить на колесо такую «восьмёрку», будто готовился к чемпионату. Обод вращался, маленький ключ негромко пощёлкивал в его пальцах.
Екатерина пришла пешком. Без звонка, без предупреждения. Несколько минут постояла у ворот гаража, пока Виктор, занятый колесом, её не замечал, потом сказала:
— Я окрошку принесла. В банке. Ещё холодная.
— Вот это правильно, — отозвался Виктор, даже не повернув головы. — Поставь в тень, сейчас с колесом разберусь.
Но она не поставила банку в тень. Подошла ближе, опустилась на перевёрнутый ящик — почти так же, как когда-то в детстве садилась неподалёку от него: будто просто случайно, будто вовсе не для того, чтобы смотреть, как он работает.
Они помолчали. Колесо крутилось, ключ тихо щёлкал.
— Подержать? — спросила она.
— Держи, — сказал Виктор и чуть подвинулся.
Екатерина взялась за обод двумя руками. Так они и сидели рядом: он подтягивал спицы, она удерживала колесо, а тень от тополя медленно ползала по бетонному полу туда и обратно.
— Пап, — вдруг сказала она.
Сказала просто, почти буднично, как за обедом просят передать соль.
— Ты в субботу к нам зайдёшь? Артём теперь с велосипеда не слезает. Кому-то же надо будет держать.
Ключ выскользнул из пальцев Виктора и звякнул о бетон. Он нагнулся, поднял его, зачем-то подул, протёр о штанину. Потом ответил ровно, только голос стал ниже и глуше, как двигатель, который берёт подъём:
— Зайду. А куда я от вас денусь.
Они ещё немного посидели над колесом. Больше никто ничего не говорил. Потому что не каждую гайку нужно тянуть до скрипа.
— Только жалко… столько лет впустую, — начала Екатерина и осеклась. — Слышишь, дядь Вик…
Она запнулась, махнула рукой и вдруг засмеялась сквозь слёзы:
— Вот ведь как. Тридцать три года привыкала к одному, теперь заново учиться.
— Не жалей, — Виктор крутанул колесо, и оно пошло ровно, без малейшего биения, будто по нитке. — Дорога у нас длинная вышла, это правда. Зато доехали же. Я тебе говорил: я держу.