Елена сняла стетоскоп и аккуратно положила его на прикроватный столик.
В палате чувствовался резкий запах хлорки, смешанный с ароматом увядающих гвоздик.
За окнами моросил февральский дождь, превращая одесские улицы в размытый серый пейзаж акварели. — Тамара Ивановна, показатели пришли в норму.
Завтра утром проведём контрольное ЭКГ, и если результаты будут благоприятными, можно будет говорить о выписке.
Пациентка благодарно кивнула. — Спасибо вам, доктор.
Вы такие молодые, а уже заведующая отделением.
И в журналах о вас много пишут.
Я читала о вашем методе… как он называется? — Малоинвазивная реваскуляризация миокарда, — машинально ответила Елена, делая записи в карте. — Но давайте лучше сосредоточимся на вашем лечении.
Принимаете лекарства по назначенной схеме? — Принимаю, конечно.
Можно задать личный вопрос?
Женщина подняла глаза от карты.
Пациенты часто пытались перевести разговор на личные темы: одиночество больничных палат располагало к откровенности.
Обычно доктор мягко, но решительно прекращала подобные попытки. — Тамара Ивановна, я предпочитаю… — Вы случайно не Коваленко?
По отцу?
Рука с ручкой приостановилась над картой.
Елена медленно подняла голову и внимательно посмотрела на женщину.
Коваленко.
Да, это её девичья фамилия.
Фамилия родителей, погибших в том проклятом рейсе Одесса-Сочи двадцать семь лет назад. — А откуда вы знаете мою фамилию? — Я… я Тамара Ивановна Коваленко.
Сестра вашего отца.
Боже мой, Леночка!
Женщина попыталась приподняться в кровати, её глаза наполнились слезами.
Елена отступила на шаг назад, словно получила удар. — Вы ошибаетесь.
У меня нет родственников. — Еленка, милая, это я!
Тётя Галя!
Ты была совсем маленькой, когда… когда случилась та трагедия.
Мы тебя искали, но органы опеки сказали, что тебя уже устроили, что с тобой всё в порядке… — Стоп! — резко произнесла доктор. — Тамара Ивановна, я ваш лечащий врач.
Только лечащий врач.
Больше мне добавить нечего.
Она повернулась, чтобы уйти, но женщина за её спиной всхлипнула: — Еленка, подожди!
Я понимаю, что ты злишься.
У меня нет права просить у тебя прощения, но… я всю жизнь мучилась.
Всегда думала о тебе.
Мне тогда было двадцать три, я только вышла замуж, жили в коммуналке…
Я думала, что в детском доме тебе будет лучше…
Елена остановилась у двери.
Двадцать три года.
Значит, этой женщине сейчас пятьдесят.
Цифры сходились.
А голос… что-то знакомое в интонациях, какая-то смутная мелодия из детства. — В детском доме лучше.
Хм, интересный подход. — Я понимаю, что это звучит нелепо.
Но я была молода и глупа.
Думала, не справлюсь с воспитанием.
А потом… потом уже было поздно.
Ты выросла, у тебя своя жизнь.
Я боялась вмешиваться.
Доктор обернулась.
Слёзы на лице пациентки казались искренними, но долгие годы практики научили её не доверять эмоциям.
Многие больные умели играть ту роль, которую от них ожидали. — Тамара Ивановна, вам нужно беречь нервы.
Сердце не переносит стрессов. — Но ты ведь понимаешь… у тебя сама есть дочка, я это знаю.
Ты говорила об этом в интервью.
Ты же знаешь, что значит любить ребёнка и бояться навредить ему.
Упоминание о Кате задело её до глубины души.
Да, у неё есть дочь.
Пятилетняя Катенька, которая каждое утро бежит к ней в кровать и рассказывает свои сны.
Которая рисует открытки к праздникам и засыпает лишь под мамину колыбельную.
Может ли она представить, что откажется от дочери?
Ни за что. — До свидания, Тамара Ивановна.
Завтра утром зайду.
Доктор быстро вышла из палаты и прижалась к стене.
Сердце колотилось, будто она только что пробежала стометровку.
В это время дежурная медсестра проходила мимо с подносом лекарств. — Елена Сергеевна, что с вами?
Вас что-то беспокоит? — Всё в порядке.
Просто устала. — Может, тогда уйдёте домой пораньше?
Я сама проконтролирую Нину. — Спасибо, Нина.
Наверное, так и поступлю.
В ординаторской Елена села за стол и открыла ноутбук.
Работа — лучшее средство отвлечься от лишних мыслей.
Нужно было доделать статью для медицинского журнала, проверить анализы трёх пациентов, подготовить план операций на завтра.
Рутинная работа не оставляла времени на воспоминания.
Но мысли сами лезли в голову, несмотря на волю.
Тётя Галя… Двадцать три года.
Коммуналка.
Страх взять на себя ответственность за чужого ребёнка.
С одной стороны, это можно понять.
С другой — восьмилетняя девочка, потерявшая родителей, не имела права понимать взрослую логику.
Она просто мечтала, чтобы её кто-то обнял. *** Вечером супруг нашёл Елену в ванной с полотенцем в руках.
Катя уже спала.
В квартире воцарилась долгожданная тишина. — Дорогая, ты уже полчаса здесь.
Что случилось?
Женщина посмотрела на мужа.
За семь лет брака он научился понимать её с одного взгляда, но такого растерянного выражения не видел давно. — Сегодня в больнице… я встретила свою тетю.
Родную сестру отца.
Сергей сел рядом на маленький табурет, которым они пользовались для купания дочери. — В смысле… встретила? — Она лежит в моём отделении.
Инфаркт.
Узнала меня по фамилии.
Начала рассказывать, что искала всю жизнь, мучилась, раскаивалась. — И ты поверила ей? — Не знаю.
Я вообще не знаю, что думать! — Елена встала, подошла к зеркалу и нервно поправила волосы. — Понимаешь, я давно смирилась с тем, что у меня нет семьи, кроме вас с Катей.
И вдруг… — А ты хочешь, чтобы у тебя появилась эта семья?
Вопрос застал её врасплох.
Хочет ли она?
Иногда, глядя на Катю, она думала о том, что у дочки нет ни бабушек, ни дедушек, ни двоюродных братьев и сестёр.
Только родители мужа, которые приезжали к ним в гости несколько раз в год.
