— Поезжай в свою глушь, в свой наследственный домишко, — насмешливо произнёс Игорь Сергеевич.
Когда он произнёс эти слова, в них звучала холодная и безжалостная насмешка, словно нож, которым он безжалостно срезал всё наповал.
Он словно был уверен, что у неё нет другого выхода и без него она не справится. — Живи среди своих тараканов, раз такая умная! — сказал он и с силой захлопнул дверь.
Тамара безмолвно стояла у окна.
В её руках лежали разводные бумаги, а в глазах царила тишина, за которой таился бурлящий шторм.
Она не проронила ни слезинки.
Было странно: боль была настолько глубокой, что слёзы больше не могли вырваться наружу.
Её наследный дом — старая, почти заброшенная избушка в Корсунь-Шевченковском — действительно пребывал в запустении.
Тамара не наведывалась туда много лет: сначала учёба в институте, затем замужество, позже постоянные унижения постепенно отрезали её от той части жизни, где она испытывала счастье.
Но в тот вечер она собрала свой чемодан.
Всё, что осталось от её прежней жизни, удалось уместить в две сумки.
Дом встретил её тишиной и запахом старого дерева.
Пыль, паутина, сломанная мебель — так выглядят места, где счастье давно покинуло стены.
Однако Тамара глубоко вдохнула и впервые за долгие годы улыбнулась — она была дома.
Утром следующего дня она надела старые джинсы, собрала волосы в хвост, взяла ведро и веник.
Она натирала пол, стирала шторы, сжигала на костре ветхие тряпки.
День за днём дом преображался.
С каждым новым слоем краски, с каждым подметённым углом менялась и сама Тамара.
Позже пришли соседи — кто с пирогом, кто с мёдом, кто предложил помочь трактором расчистить огород. — Ты здесь не одна, дорогая, — сказала старушка Мария Ивановна. — У нас тут люди живут, а не звери.
Тамара вновь училась смеяться.
Училась печь хлеб в печи.
Училась рано вставать, чтобы встречать рассвет, а не чужие требования.
И вскоре в её доме запахнуло не только свежей краской, но и пирогами, вареньем, травами, сушившимися на чердаке.
Прошло полгода, и в дверь постучали.
Она открыла — и едва смогла сдержать улыбку.
На пороге стоял он — её бывший муж.
Уставший, небритый, в помятом плаще. — Лена… прости меня.
Я ошибался.
Вернись, умоляю.
Я всё осознал.
Он думал, что всё будет, как прежде.
Что она растеряется, рухнет в его объятия, примет жалость вместо любви.
Он полагал, что она осталась той же слабой женщиной, которую легко сломать словами.
Но, встретив её спокойный взгляд, вид ухоженного дома, цветущих яблонь в саду и — себя в отражении её глаз — он застыл.
— Мне некуда возвращаться, — сказала Тамара тихо, но твёрдо. — Я уже дома.
И она закрыла дверь.
В этот раз — навсегда.
За окном пели птицы.
Жизнь продолжалась.
И впервые за долгое время она принадлежала только себе.
Прошло ещё несколько месяцев.
В домике Тамары теперь не только пахло пирогами — здесь уже кипела полноценная жизнь.
Она завела кур, посадила грядки с клубникой, и вскоре соседи стали называть её «той самой кременчугской, у которой всё растёт».
Она не просто устроилась — она расцвела.
