В квартире Тамары Сергеевны витал запах старых бумаг, засушенной мяты и той неповторимой ароматики времени, которую невозможно выветрить.
Здесь вещи существовали дольше, чем люди.
На серванте стояло фото покойного мужа в траурной рамке — Игорь скончался пять лет назад, тихо, во сне, оставив её одну в этой гулкой, двухкомнатной тишине.
Детей у неё не было.
А друзья?
Те, кто остались живы, едва передвигались по своим квартирам-крепостям, многие же уже лежали рядом с Игорем.
Тамаре Сергеевне исполнилось семьдесят восемь лет.
Её жизнь сжалась до простого маршрута: кровать — кухня — магазин (только за хлебом и молоком) — аптека.
Пенсия казалась издевательством.
После того как она оплачивала коммунальные услуги и покупала лекарства от давления и боли в суставах, оставались лишь крохи.
Она овладела искусством экономии, неведомым даже экономистам.
Чай залила три раза одним пакетиком.
Если хлеб черствел, она нарезала его на сухари.
Мясо попадалось лишь по праздникам и то в виде дешёвой колбасы.
Но голод — зверь терпеливый.
Он выжидает.
И однажды он загнал её туда, где она боялась даже взглянуть.
За рестораном «Одесса», сияющим огнями всего в двух кварталах от её дома, располагалась задняя площадка.
Там стояли большие серые контейнеры.
Тамара Сергеевна долго кружила, изображая прогулку.
Стыд пылал в её щеках, словно огнём.
Учительница русского языка и литературы, интеллигентная женщина — неужели она станет рыться в мусоре? — «Жить хочешь — не так выкрутишься», — пробормотала она и направилась к ресторану.
Впервые она приблизилась к бакам в сумерках.
Оглядываясь, словно вор, приподняла тяжёлую крышку.
Оттуда донёсся запах кислоты и гнили.
Но сверху лежал почти целый батон и упаковка ветчины с истёкшим всего на день сроком годности.
Её руки в старых вязаных перчатках дрожали, когда она складывала находку в тканевую сумку.
Дома долго мыла упаковку, обнюхивала ветчину.
Съела.
И не почувствовала боли в животе.
Так началась её двойная жизнь.
Днём она выглядела аккуратной старушкой в штопаном пальто, а вечером превращалась в тень, скользящую к мусорным бакам ресторана.
Она выучила расписание: когда выносят списанные продукты, когда повара выходят покурить (в эти моменты лучше не рисковать).
В памяти всплывали единственные родственники — двоюродная сестра Ольга.
Ольга с мужем уехали в Польшу ещё в девяностых.
Они переписывались, звонили друг другу.
Но потом Игорь заболел, Тамара увлеклась делами, потеряла записную книжку во время ремонта… и связь прервалась.
Теперь она даже не знала, жива ли Ольга.
А искать? Как?
Интернета у неё не было, да и пользоваться им она не умела.
***
Ирина бежала от мужа в том, в чём была.
В одной руке держала сумку с документами и сменным бельём, в другой — ладошку пятилетней Маши.
Дмитрий был не просто тираном.
Он был методичным садистом.
Сначала отрезал её от подруг («они на тебя плохо влияют»), затем запретил работать («твоё место дома»), а потом начал бить.
Не по лицу — чтобы синяков не было видно.
По рёбрам, по ногам.
Последней каплей стало то, что он замахнулся на Машу, когда она случайно пролила сок на его ноутбук.
Ирина, тихая и забитая, вдруг превратилась в фурию.
Она схватила тяжёлую вазу и пригрозила ему.
Пока он приходил в себя от шока, она схватила дочь и выбежала в ночную темноту.
Она сняла крошечную комнатушку в полуподвальном помещении у какой-то пьющей старушки на окраине.
Денег, которые она тайно копила с покупок продуктов, хватило на первый месяц аренды и питание.
Устроиться на работу без опыта (ведь она вышла замуж сразу после колледжа) и с маленьким ребёнком было почти невозможно.
Везде требовали график с 9 до 18, а очередь в детский сад не двигалась.
И спасением оказался тот самый ресторан «Одесса».
— Посудомойка нужна? — спросила она администратора, высокую и надменную женщину. — Готова на любую работу.
Но дочку деть некуда.
Она тихая, посидит в уголке, рисовать будет.
Администратор скривилась, но взглянула на измождённое лицо Ирины и на испуганную девочку. — Ладно.
