– Зачем ты поставила селедку под шубой рядом с нарезкой?
Вся композиция испорчена, цвета же совершенно не сочетаются, – раздался недовольный голос у самого уха, от которого Тамара вздрогнула и чуть не уронила тяжелое хрустальное блюдо.
Она глубоко выдохнула, про себя пересчитала до трёх и, натянув привычную улыбку, повернулась.
В дверном проёме кухни, прислонившись к косяку и выражая одновременно вселенскую печаль и критику, стояла Нина Сергеевна.
Свекровь приехала всего полчаса назад, а у Тамары уже начал дергаться левый глаз.
Этот день должен был стать праздником – Тамаре исполнялось сорок пять, «баба ягодка опять», как шутили подруги, но присутствие мамы мужа превращало домашний праздник в экзамен по хозяйству с пристальным разбором. – Нина Сергеевна, здравствуйте ещё раз.
Проходите в гостиную, Виктор уже телевизор включил, скоро будем садиться за стол, – попыталась мягко отправить её Тамара. – Телевизор? Да когда у невестки на кухне дым коромыслом, – свекровь вошла внутрь, поводя пальцем по подоконнику в поисках пыли. – Я, Тамара, не критикую, а подсказываю.
Жизненный опыт не купишь на рынке и не пропьёшь.
Виктор мой, гляди, как устал.
Ты его, наверное, только магазинными котлетами балуешь?
Тамара промолчала.
Спорить не имело смысла.
За двадцать лет брака она поняла: любое слово в её адрес станет доказательством её несостоятельности как жены, хозяйки и матери.
Виктор, её муж, был добрым и хорошим человеком, но перед матерью становился виноватым школьником.
Он выбирал тактику страуса – при первых признаках конфликта прятал голову в песок, оставляя жену один на один с проблемой.
Гости начали подтягиваться ближе к пяти часам.
Пришла сестра Тамары, Ольга, с мужем, заглянула соседка тётя Лида, подтянулись коллеги.
Стол ломился от угощений: Тамара готовила два дня, стараясь угодить всем, особенно взыскательной родственнице.
Но главным событием, как всегда, предстояло стать вручение подарков.
Нина Сергеевна занимала место во главе стола, словно изгнанная императрица, поджимая губы, когда гости громко смеялись, и демонстративно отодвигая тарелку с фирменным заливным. – Ну что ж, – громко произнесла она, когда после тоста повисла небольшая пауза. – Поели, попили, пора и честь знать.
То есть, поздравить именинницу.
Она с трудом нагнулась и вытащила из-под стула большую картонную коробку, перевязанную не праздничной лентой, а обычной бечевкой.
Коробка выглядела так, словно пережила переезд, пожар и наводнение одновременно.
Углы были помяты, картон местами разошёлся.
В комнате наступила тишина.
Виктор напрягся, перестав жевать огурец. – Вот, Тамарочка, – торжественно сказала Нина Сергеевна, ставя коробку на праздничную скатерть и чуть не опрокинув бокал с вином. – Я долго думала, что тебе подарить.
Деньги – это пошло, они как вода, утекают сквозь пальцы.
Тряпки – выйдут из моды.
А я решила подарить тебе вечность.
Наследие!
Тамара с опаской начала развязывать узлы.
Бечевка плохо поддавалась, пришлось звать мужа с ножницами на помощь.
Когда крышка была откинута, в нос ударил резкий затхлый запах старой бумаги, пыли и чего-то кислого.
Внутри, завёрнутые в газеты 1998 года, лежали предметы посуды.
Это был чайный сервиз.
Но не антикварный фарфор, за которым охотятся коллекционеры, и не изящное изделие ручной работы.
Это был грубый фаянсовый сервиз тёмно-коричневого цвета с яркими оранжевыми цветами, которые массово штамповали в конце семидесятых.
Тамара взяла одну чашку.
На ней был заметный скол, залатанный каким-то жёлтым веществом, похожим на старый клей «Момент».
Блюдце покрывали мелкие трещины, так называемый кракелюр, свидетельствующий здесь не о благородной старине, а о хранении в сыром сарае. – Это же тот самый! – с придыханием произнесла свекровь, оглядывая притихших гостей. – Наш семейный.
Мы с твоим покойным отцом его покупали, когда Виктор в первый класс пошёл.
