Разве такие мелкие привычки тоже могут переходить вместе с кровью? Мысль была нелепой, почти смешной. И всё же именно из подобных нелепостей чаще всего и складывается липкое, тяжёлое подозрение, от которого потом невозможно отмахнуться.
К вечеру Марина поняла только одно: ей придётся снова поехать туда.
Не вместе с ним. Одна. Среди бела дня, когда во дворе будут прохожие, когда можно будет задать вопрос без ощущения, будто она крадётся к чужой двери, как преступница. Это решение оказалось странно ясным, почти практичным, и от этой определённости внутри стало немного спокойнее. Когда впереди есть хотя бы один конкретный шаг, ждать уже не так мучительно.
Домой она вернулась раньше Андрея.
В квартире стоял запах прохладного воздуха и яблок, лежавших в вазе на подоконнике. Марина разулась, включила чайник, вымыла руки и вдруг заметила, что двигается необычно осторожно, почти бесшумно, словно экономит себя перед неизбежным разговором. Но стоило в прихожей хлопнуть двери, как все заранее приготовленные слова рассыпались, не успев прозвучать. Андрей долго копался с замком, потом, как обычно, поставил ботинки носками к стене и лишь после этого вошёл на кухню.
— Ты сегодня рано, — произнёс он.
— А ты поздно.
Он снял пальто, повесил его на крючок. Портфель поставил возле стула.
— Пробки.
Марина смотрела на него прямо, не отводя глаз. В такие минуты ей особенно хотелось, чтобы он хоть раз не заставлял её вытягивать правду по тонкой ниточке. Чтобы сам сел напротив. Сам заговорил. Сам не прятался за короткими ответами, как за закрытой дверью.
— Куда ты ездил утром?
Пауза была совсем короткой, но Марина успела расслышать в ней слишком многое: уже готовую ложь, раздражение, усталость и недовольство тем, что привычный порядок вещей вдруг дал трещину.
— По делам.
— По каким именно?
Андрей открыл шкафчик, достал стакан, налил себе воды из фильтра. Пил неторопливо, мелкими глотками. Горло у него двигалось, но взгляда он так и не поднял.
— Что произошло?
— Я первая задала вопрос.
Он поставил стакан на стол так тихо, что это прозвучало почти намеренно.
— Марина, не надо.
— Чего не надо? Жить рядом с тобой вслепую?
— Я же сказал: это мои дела.
— А мои тогда какие? Проверить, есть ли соль? Вызвать мастера, если кран потечёт? Или я имею право знать только то, что тебе удобно открыть?
Андрей провёл пальцами по переносице. У правого виска на секунду блеснула седая прядь.
— Сейчас неподходящий момент.
— А когда будет подходящий?
Он наконец посмотрел на неё. И в этом взгляде Марина не увидела ни злости, ни раскаяния. Только плотную, глухую усталость, почти осязаемую, и от этого ей стало ещё тяжелее.
— Скоро, — сказал он. — Я всё объясню. Только не сейчас.
И именно эти слова ударили сильнее всего. Не грубость. Не раздражение. Не отказ. А отсрочка — ровная, вежливая, спокойная, как у врача, который уже видел результаты анализов, но всё ещё предлагает подождать в коридоре.
Марина отвернулась к плите.
Чайник закипал медленно. На металлической крышке дрожала крошечная капля, потом сорвалась, скользнула вниз и пропала возле ручки. Марина смотрела на неё так пристально, будто от этого движения зависело нечто важное. За спиной тихо звякнула молния портфеля. Она обернулась слишком резко. Андрей уже застёгивал его и привычным движением ноги задвигал под стул.
— Даже здесь? — спросила она.
— Что?
— Даже дома ты не можешь оставить его в покое?
Он промолчал. Только взял свою чашку и ушёл в комнату.
Ночью Марина почти не сомкнула глаз.
Андрей лежал рядом на спине и дышал ровно, но она почему-то знала: он тоже не спит. Между ними было всего полметра одеяла, но теперь это расстояние казалось чужим, жёстким, наполненным какой-то новой пустотой, которую уже нельзя было списать на усталость. За окном мерцал фонарь, редкие капли дождя ударялись о стекло, из кухни тянуло запахом остывшего чая. Марина закрывала глаза, поворачивалась к стене, потом снова ложилась на спину. Всё было бесполезно.
Ближе к трём она поднялась.
Пол оказался ледяным. В прихожей едва заметно пахло кожей, сырой шерстью и улицей. Портфель стоял у тумбы — там же, где Андрей оставил его вечером. Марина застыла и прислушалась. Ни шороха. Только ровный гул холодильника да далёкий звук лифта где-то в подъезде. Она опустилась на корточки, провела пальцами по грубому шву. Замок поддался не сразу.
Внутри оказались документы, конверт с чеками, пачка влажных салфеток, упаковка печенья и старая фотография.
На снимке стояли двое мужчин, совсем молодых, лет по двадцать с небольшим. Один смеялся прямо в объектив, запрокинув голову. Второй был повернут чуть боком, серьёзный, с уже знакомой упрямой линией губ. Андрей. Рядом с ним — другой: худой, темноволосый. В руках они держали велосипедную раму без колёс и при этом выглядели невероятно счастливыми, почти мальчишками. На обороте синей шариковой ручкой было написано: «Андрей и Максим. Июнь. Наконец-то собрали».
Максим.
Имя неприятно кольнуло память.
Когда-то, в самом начале их брака, Андрей пару раз упоминал друга детства — Максима. Потом это имя исчезло из разговоров окончательно. Марина даже не заметила, в какой именно момент. Так исчезают названия старых улиц, по которым давно перестал ходить.
Она положила фотографию обратно, но пальцы уже дрожали.
Утром, собираясь на работу, Андрей был особенно молчалив. Марина тоже ничего не сказала. Она только смотрела, как он завязывает шнурки, поправляет воротник рубашки, двумя пальцами выравнивает ремешок часов. И всё это время думала о человеке со старого снимка. О том, каким образом можно вычеркнуть друга из жизни так плотно, что собственная жена узнаёт о нём спустя годы по фотографии с загнутым уголком.
Днём Марина снова поехала на окраину.
Дом встретил её тем же запахом сырой штукатурки и чужих обедов. На площадке второго этажа стояла детская коляска без одного колпачка на колесе, рядом на верёвке сушились маленькие носки. Наверху кто-то шаркал тапками, внизу мужчина в рабочей куртке звякнул ключами. Самый обычный подъезд. И именно такие места выбивают почву из-под ног сильнее всего: никакой тайной роскоши, никакой красиво оформленной подлости, никаких тяжёлых штор до пола. Только линолеум, побелка, старый домофон и жизнь, которая продолжается без всякого театра.
Марина даже не успела нажать на звонок.
Дверь напротив чуть приоткрылась, и в щель выглянула женщина в вязаной жилетке — невысокая, крепкая, в круглых очках. На шее у неё болтался ключ на серой тесьме.
— Вы к Наталье? — спросила она.
— Простите?
— Значит, ко мне. Я Наталья Сергеевна. А вы, похоже, дверью ошиблись.
Голос у женщины был ровный, без подозрения. Скорее в нём слышалась та особая бытовая наблюдательность, которая появляется у людей, много лет проживших в одном подъезде и научившихся различать чужих по шагам.
— Я… хотела узнать, здесь ли живёт Максим?
Женщина не удивилась. Только внимательнее всмотрелась в лицо Марины.
— А вы ему кем будете?
Вот он — момент, к которому у Марины не нашлось ни одной честной фразы.
— Знакомая его знакомого.
Наталья Сергеевна усмехнулась одними глазами.
— Ловко вы это сформулировали.
Некоторое время они молчали. Из квартиры тянуло варёной картошкой, стиральным порошком и чем-то лекарственным, от чего Марине всегда становилось не по себе. Такой запах бывает в коридорах, где люди давно живут по расписанию таблеток, уколов и осторожных надежд. Она вдруг вспомнила, как когда-то сидела с матерью возле процедурного кабинета и считала трещины на линолеуме, лишь бы не смотреть на каталку у стены.
— Раз уж пришли, проходите, — сказала женщина. — На лестнице такие разговоры вести неудобно.
Марина переступила порог.
В прихожей стояла узкая обувница, а на стене, чуть выше уровня её глаз, висел детский рисунок.