— Мама придёт через час, — мрачно произнёс он. — Обсудим всё вместе.
— Обсуждать можно, — кивнула Ольга, ставя папку на стол. — Но подписывать придётся тебе. Или не подписывать. Тогда завтра утром я приду с этой папкой, — указала она пальцем на толстый скоросшиватель с копиями всех доказательств, — к вашему генеральному директору. А второй экземпляр отправлю в отдел кадров. Решай сам.
Наталья Ивановна появилась, как и обещала, ровно через час. В этот раз без пальто, в строгом костюме, словно на войну. Она не поздоровалась, а сразу же принялась за изучение документа. Около двадцати минут она читала, время от времени всхлипывая от возмущения и бросая на Ольгу взгляды, наполненные таким явным злобным удовлетворением, что казалось, воздух вот-вот воспламенится.
— Это невозможно представить! Это кабала! — наконец выдохнула она. — Дмитрий, ты не имеешь права подписывать такое! Пусть обращается в суд! Там всё разделят поровну, как и должно быть!
— Суд действительно поделит нажитое, — спокойно, словно читая лекцию, ответила Ольга. — Но долги, которые он накопил, не распределит поровну. И моральный ущерб тоже не компенсирует. Да и репутацию не вернёт, когда все материалы по делу о растрате и его любовная переписка станут достоянием суда. А так и будет. Потому что я буду требовать возмещения каждой гривны. Включая стоимость того самого парфюма.
Она посмотрела прямо на Дмитрия.
— Ты всегда хотел казаться успешнее, чем есть на самом деле. Теперь у тебя есть шанс хотя бы сохранить видимость успеха. Тихо уйти, уехать, начать с чистого листа. Или превратиться в посмешище, должника и безработного. А с твоей тягой к красивой жизни второй вариант для тебя хуже тюрьмы.
Он сидел, согнувшись, уставившись в стол. Его мать что-то говорила, потряхивая его за плечо, но Дмитрий, казалось, не слышал. Перед ним разваливался весь мир, который он строил: карьера, машина, дача, уважение коллег — всё таяло, словно мираж. И единственным мостом обратно к спасительной видимости благополучия был этот унизительный документ.
— Хватит, — хрипло произнёс он матери. — Всё. Хватит.
— Дмитрий! — крикнула она. — Я сказала, хватит! — он ударил кулаком по столу, затем посмотрел на Ольгу. — Ручку.
Он подписывал, не глядя, с неподвижным лицом. Поставил подпись на каждом экземпляре, на каждой странице. Наталья Ивановна тихо плакала злыми слезами бессилия. Ольга наблюдала, не испытывая ни радости, ни жалости. Только глубокую, тяжёлую усталость.
Когда он закончил, она взяла свой экземпляр.
— Завтра в десять утра у нотариуса для заверения. Не опаздывай.
Он лишь кивнул, не поднимая глаз. Мать, ничего не сказав, вышла. Он остался сидеть за столом, глядя в пустоту.
Ольга направилась на кухню. Через окно она увидела, как Наталья Ивановна, не оборачиваясь, садится в такси. Круг лицемеров разорвался. Война завершилась. Настало время уборки поля боя и подсчёта трофеев. Цена победы оказалась высокой. Но цена поражения была бы невыносимой для неё и Елены.
Она взяла в руки свою простую белую кружку, без всяких изысков. Сделала глоток холодной воды. Дальше будет трудно. Но будет.
Теперь всё зависело только от неё. Шесть месяцев — этого достаточно, чтобы привыкнуть к новому ритму. Или к новой тишине. Особенно по утрам.
Раньше Ольга вставала на полчаса раньше всех, чтобы приготовить завтрак на троих, продумать ужин, выгладить Дмитрию рубашку. Теперь её будили аккуратные стуки в дверь комнаты.
— Мам, можно к тебе?
— Елена заглянула, уже одетая в школу, с мокрыми от умывания чёлкой.
— Конечно, зайка. Иди согрейся.
Дочь забиралась под одеяло, пахнущее детским шампунем и умиротворением. Они молча сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как город просыпается за окном. Эта минута тишины и тепла стала их новым ритуалом. Ритуалом семьи из двух человек.
Квартира, теперь юридически принадлежащая им с Еленой, постепенно преображалась. Не кардинально — денег на ремонт не было. Но исчезли его вещи: дорогие галстуки, коллекция джазовых дисков, которую он почти не слушал, но которая «выглядала солидно». Вместо них появилась книжная полка Елены и большой горшок с фикусом, купленный Ольгой на сдачу с первой прибыли от собственного дела.
Да, у неё теперь было своё дело. Маленькое, едва тлеющее, но своё. Она зарегистрировалась как самозанятая и вела бухгалтерию для трёх небольших онлайн-магазинов. Денег хватало на продукты, на кружок рисования для Елены и на то, чтобы понемногу откладывать. Не на чёрный день, а на светлое будущее. На мечту дочери поехать на море следующим летом. На новую куртку. На жизнь без оглядки на чужие расходы.
Ипотеку Дмитрий исправно выплачивал. Это было прописано в их строгом, но законном соглашении. Каждый месяц она получала смс от банка. Это было единственное напоминание о нём, кроме алиментов, которые он перечислял на отдельный счёт для Елены.
Он не звонил. Не писал. Свекровь тоже отступила, осознав бессмысленность своих атак. По слухам от общей знакомой, Дмитрий уволился через три месяца после развода и переехал в другой город. Его карьера высшего менеджера, ради которой он был готов на всё, дала трещину и рассыпалась. Он пытался начать заново, но, как говорила знакомая, «что-то у него не идут дела, он постоянно в долгах».
Ольга не испытывала злорадства. Ей было всё равно. Эта история перестала быть её.
Однажды вечером, когда они с Еленой лепили пельмени на кухне, дочь, не отрывая взгляда от защипывания теста, спросила:
— Мам, а папа нам больше не нужен?
Ольга застыла с комочком фарша в руке.
— Почему ты так считаешь?
— Ну… он уехал. И не приезжает. И ты… ты стала другой. Более… спокойной.
Ольга отложила ложку, вытерла руки и подошла, обняв дочь за плечи.
— Папа нужен тебе. Он твой папа и любит тебя. Просто взрослые иногда не могут жить вместе. Они становятся разными людьми. И им становится тесно и больно в одной квартире. Мы с папой очень устали друг от друга. Это не твоя вина. Никогда не думай, что это твоя вина.
— А почему вы устали?
— Из-за многих причин. Из-за обид, которые копились. Из-за того, что мы очень разные.
Ольга говорила правду, но не всю. Она сдержала обещание, данное себе: не превращать дочь в оружие и поле боя.
— А он теперь счастлив?
— Не знаю, солнышко. Надеюсь, что да. А мы с тобой будем счастливы здесь, в нашем доме. Договорились?
Елена кивнула, и в её глазах Ольга увидела не детское понимание, а принятие. Это было дороже любой жалости.
Самым трудным для Ольги оказалось не финансовое выживание, а привыкание к внутренней тишине. Первые недели она ловила себя на том, что прислушивается к шагам на лестнице, к звуку ключа в замке. Она ждала подвоха, новой атаки, звонка с угрозами. Но нападения не последовало. Война действительно закончилась. Теперь ей предстояло научиться жить на своей территории, без постоянной мобилизации.
Она начала с малого. Купила себе хороший чай, который нравился именно ей, а не Дмитрию. Перестала готовить сложные ужины из трёх блюд, если не хотела. Позволила себе по вечерам читать не профессиональную литературу, а лёгкие романы.
Однажды, проходя мимо зеркала в прихожей, она заметила, что её лицо изменилось. Тревожные складки у рта разгладились. Взгляд, всегда спешивший куда-то, теперь мог спокойно задержаться на чём-то красивом: на инею на окне, на кошке, греющейся на крыше соседнего дома.
Её подруга Татьяна, наблюдая за этой переменой, однажды сказала:
— Знаешь, тебе идёт это спокойствие. Как будто ты сбросила тяжёлый рюкзак, который таскала годами, сама того не замечая.
— Я не сбросила, — поправила Ольга. — Я просто наконец разобрала его и выбросила камни, которые кто-то подкладывал мне за спину.
Она перестала бояться тишины. В ней не было лжи, притворства и ожидания удара в спину. В ней появилось место для её мыслей, для смеха Елены, для звука дождя за окном.
Финал не оказался сказочным. Не появилось внезапного богатства или нового прекрасного мужчины на горизонте. Были работа, счета, дочь-подросток, с которой нужно было мудро пройти переходный возраст одной. Были трудности, требующие усилий. Но эти усилия теперь были её собственными. И плоды этих усилий — тоже.
Однажды, проверяя почту, она увидела письмо от Дмитрия. Тема: «Нужно поговорить». Она открыла его, испытывая лишь лёгкое любопытство. В письме он писал, что многое переосмыслил, понял, как был слеп и глуп, что потерял всё, что имел, и теперь осознаёт цену семьи. Он просил прощения. Не требовал, не шантажировал — именно просил. И спрашивал, есть ли шанс хотя бы на разговор. Для начала.
Ольга перечитала письмо дважды. Потом подвинула пальцы к клавиатуре, чтобы ответить. Но остановилась. Она не чувствовала злости или обиды. Его слова казались эхом из другого мира, до которого ей уже не было дела.
Она выделила письмо и нажала «Удалить». Затем очистила корзину. Встала из-за стола, подошла к окну. На улице падал первый снег, крупный и медленный, укутывая серый город в чистый, временный покров.
Она повернулась и направилась на кухню, где Елена возилась с учебником по химии, строя недовольную гримасу.
— Что, сложно?
— Очень! Я ничего не понимаю!
— Давай разберём вместе, — сказала Ольга, садясь рядом. — Сначала чай сделаем.
Она включила чайник, и его тихое, нарастающее гудение наполнило кухню уютом и живостью. Ольга смотрела на дочь, на её хмурый, сосредоточенный лоб, и чувствовала не пустоту, а наполненность.
Она выдержала. Она отомстила не ему, а тому бесправному и удобному образу, в который он пытался её вписать. Она создала новую жизнь из осколков прежней. И теперь эта жизнь с её трудностями, тишиной и маленькими радостями принадлежала только ей и её дочери. Это была главная, самая ценная и честная победа.
