Егор для убедительности поднял в руке брелок от домашней сигнализации.
Дмитрий растерялся так, будто его ударили. Нижняя губа у него мелко задёргалась.
— Егор… Сынок, ты разве меня не помнишь? Это я, твой отец! Мы с тобой конструктор собирали, помнишь?
— Мой отец улетел на Марс в составе научной экспедиции и числится пропавшим без вести, — ровно произнёс сын ту самую фразу, которую мы когда-то вместе придумали, чтобы не калечить его детскую душу правдой. — А вы — посторонний человек, который загораживает нам дорогу.
Дмитрий издал протяжный жалкий звук. Это был не плач раскаяния, а мерзкое поскуливание труса, осознавшего, что дешёвая сцена с возвращением блудного отца провалилась.
Я вошла в квартиру, заперла дверь на все замки и только тогда позволила себе выдохнуть. Но точка в этой истории не была поставлена. Люди вроде Дмитрия не исчезают молча. Они искренне уверены, что сам факт их появления уже обязывает всех вокруг броситься им навстречу.
Примерно через час телефон начал вибрировать без остановки. Звонила бывшая свекровь, Тамара Сергеевна. Та самая, которая пять лет назад, когда я просила о помощи, холодно сказала: «Мария, насильно мил не будешь. Дмитрий человек творческий, ему нужна свобода. Справляйся как-нибудь сама, руки-ноги у тебя на месте».
Теперь же в её голосе звенело оскорблённое праведное негодование:
— Мария! Как у тебя совесть выдерживает? Дмитрий стоит у тебя под окнами, весь больной, с температурой, кашляет! Ты что, совсем бессердечная? Хочешь, чтобы он там умер? Он же отец твоего ребёнка! Ну ошибся человек, с кем не бывает? Эта крашеная девица его с ума свела, он тогда сам не понимал, что делает. Ты должна быть мудрее, ты женщина. Пусти его, дай согреться. Семья держится на прощении!
— Тамара Сергеевна, — спокойно перебила я её вдохновенную проповедь, — ваша «женская мудрость» закончилась в тот день, когда вы благословляли его поездку в Одессу с любовницей, пока я после основной работы мыла полы в офисах, чтобы накормить вашего внука. Хотите заботиться о творческом сыне — забирайте его к себе в двухкомнатную хрущёвку, варите ему супы и лечите кашель. А моя квартира — моя собственность. И мужчинам с криминальным хвостом долгов здесь не место.
Я внесла её номер в чёрный список, но почти сразу посыпались сообщения от давних знакомых Дмитрия, которые внезапно вспомнили, что я существую: «Мария, ну будь человеком. Дмитрий реально на самом дне. Помоги ему хотя бы первое время. Ты же теперь обеспеченная, у тебя своя студия».
Каждому из этих внезапных защитников морали я отправляла один и тот же файл — скан судебного решения по алиментам, согласно которому Дмитрий за пять лет не перечислил на сына ни копейки. Общая задолженность к тому моменту составляла 480 000 грн. После этого все сострадательные советчики удивительно быстро замолкали.
Затем начались звонки от коллекторов микрофинансовых контор, где Дмитрий успел нахватать мелких кредитов на еду, сигареты и прочие «неотложные нужды». Они добрались даже до моей студии: названивали администраторам, пытались давить, хамили, требовали «передать должнику информацию».
Вот это уже стало пределом. Я окончательно поняла: пока этот человек юридически остаётся связанным с нами как отец Егора, он будет снова и снова тянуть нас в своё болото. Поэтому я решилась на жёсткий шаг — подала иск о лишении Дмитрия родительских прав и о принудительном взыскании алиментной задолженности через государственную исполнительную службу.
Заседание суда в апреле 2026 года больше походило на нелепый спектакль, чем на серьёзный процесс. Дмитрий явился в костюме явно не своего размера: пиджак болтался на нём мешком, будто был снят с чужого плеча. В зале он изо всех сил пытался говорить убедительно.
