От сумок исходил густой и тяжелый запах корвалола, старой шерсти и чего-то кислого, старческого.
Этот аромат мгновенно заполнил комнату, вытесняя остатки духов Ольги. — Ну? — Алексей бросил сумки прямо на её шелковый халат.
Он провёл рукавом по лбу, вытирая пот. — Я не понимаю.
Почему чемодан пустой?
Я же сказал освободить место.
Или у тебя проблемы с русским языком?
Он внимательно осмотрел комнату, и его лицо помрачнело.
Ольга не сдвинулась с места ни на миллиметр.
Она смотрела на мужа усталыми, воспалёнными глазами, в которых уже не было ни любви, ни обиды — лишь холодное, почти механическое любопытство. — Я жду, — тихо сказала она. — Ты не закончил.
Ты говорил про массаж.
Что еще входит в мои обязанности?
Озвучь весь перечень, пожалуйста.
Алексей фыркнул, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.
Ему было жарко, он был на взводе, но её спокойный тон сбил его с толку.
Он рассчитывал увидеть истерику, слёзы, мольбу, а тут такой деловой голос. — Ты шутишь? — он приблизился к ней, нависая сверху. — Какой список?
Это человеческое отношение!
Но если ты не соображаешь, я объясню.
Слушай внимательно, записывать не нужно, запомни.
Он начал загибать пальцы, и с каждым из них внутри Ольги словно туже становилась пружина. — Первое.
Режим.
Мама встаёт в шесть утра.
Ей нужно занять лежак в тени.
Солнце вредно, а морской бриз полезен.
Ты будешь вставать в пять тридцать, идти на пляж и занимать место под зонтиком.
Не на песке, а на деревянном настиле, чтобы ей было удобно ходить.
И находиться там, сторожить, пока мы не вернёмся после завтрака. — То есть я встаю до рассвета и становлюсь сторожем лежака? — уточнила Ольга без эмоций. — Ты будешь заботиться о семье! — рявкнул Алексей. — Второе.
Еда.
У мамы строгая диета.
Никаких шведских столов с твоими любимыми острыми салатами.
Ты будешь ходить с ней вдоль раздачи, носить её тарелку и следить, чтобы там было только паровое и варёное.
Если чего-то нет — идёшь к шеф-повару и договариваешься, чтобы приготовили индейку без соли.
Я этим заниматься не стану, мне нужно нормально поесть, я мужчина.
Он пнул клетчатую сумку, словно проверяя её на прочность. — Третье.
Купание.
Мама плохо плавает, боится глубины.
Ты будешь заходить с ней в воду.
Держать её за руку.
Если волны — стоять рядом и страховать, чтобы не сбило с ног.
Я плаваю далеко, плескаться у берега в детском лягушатнике не собираюсь.
Это твоя задача.
Ольга представила эту картину: она, в закрытом купальнике (ведь открытый смутит маму), стоит по пояс в воде, держит за руку грузную Тамару Ивановну, пока Алексей наслаждается заплывом. — Четвёртое, и самое главное, — понизил голос Алексей, в нём прозвучали стальные нотки угрозы. — В номере.
Мама часто ночью встаёт в туалет.
У неё слабый мочевой пузырь.
Свет в ванной мы выключать не будем, дверь оставим приоткрытой.
Свет будет проникать в комнату.
Если тебе мешает — надень маску на глаза.
И не смей вздохнуть или цокнуть языком, когда она будет шаркать тапочками мимо кровати.
Разбудишь — повернёшься на другой бок и спи дальше.
Поняла? — А если она захрапит? — спросила Ольга. — Она ведь громко храпит, Алексей.
— Потерпишь! — лицо его исказила злость. — Беруши вставишь!
Ты молодая, здоровая кобыла, тебе лишь бы поспать.
А старый человек мучается.
Твоя задача — обеспечить ей покой.
Ты должна сделать так, чтобы мама чувствовала себя королевой.
Если нужно натереть поясницу мазью — натрёшь.
Если померить давление — померишь.
Я не хочу слышать ни одного «не хочу» или «я устала».
Мы везём её оздоравливаться, а не слушать твои капризы.
Ольга медленно перевела взгляд на клетчатые сумки.
Из одной торчал край изношенного халата.
Это была реальность, которую ей навязывали.
Нет, не предлагали — заставляли силой, ломая её волю, желания, личность. — Знаешь, что самое забавное, Алексей? — наконец встала она с кровати.
Ноги дрожали, но стояла ровно. — Ты ни разу не сказал «мы».
Везде только «ты».
Ты будешь носить, ты будешь следить, ты будешь тереть спину.
А ты что будешь делать? — А я, — ухмыльнулся Алексей, чувствуя свою безнаказанность и власть, — буду отдыхать.
Я оплатил этот цирк.
Я привёз вас на море.
Моя работа закончилась в тот момент, когда я провёл картой по терминалу.
Дальше — твоя смена.
Это нормальное разделение труда.
Мужчина добывает ресурсы, женщина обеспечивает уют и уход.
Так жили наши предки, так будешь жить и ты.
Или ты думала, что штамп в паспорте — это только право тратить мои деньги?
Нет, дорогая.
Это обязанности.
И сейчас пришло время платить по счетам.
Он подошёл к комоду, схватил флакон её дорогих духов, покрутил с пренебрежением и с громким стуком поставил обратно. — Кстати, убери эту вонючку.
У мамы аллергия на резкие запахи.
В номере должен быть запах свежести, а не борделя.
Всё, хватит разговаривать.
Время идёт. — Он кивнул на открытый чемодан. — Укладывай мамины вещи.
Аккуратно.
Кофты вниз, лекарства сверху, чтобы были под рукой.
И только попробуй что-нибудь помять.
Алексей развернулся и вышел на кухню, бросив через плечо: — Пойду воды попью.
Чтобы через десять минут чемодан был собран.
Иначе я реально выброшу твои тряпки в окно, и ты поедешь в том, в чём стоишь.
Ольга осталась одна.
Тишина в комнате звенела, но теперь это была не пустота.
Это была ясность.
Кристальная, острая, как скальпель хирурга.
Она взглянула на клетчатые сумки, на свои растоптанные вещи, на пятно лосьона на стене.
В её голове сложилась картина.
Больше не было вопросов «за что?» и «почему?».
Оставался только один ответ на всё это безумие.
Она подошла к тумбочке, где лежали её телефон и паспорт.
Взяла их в руки.
Пальцы сжали холодный пластик и кожу обложки.
Алексей был уверен, что загнал её в угол, что у неё нет выхода, что финансовая зависимость и страх скандала заставят её подчиниться.
Он просчитал всё, кроме одного.
Он забыл, что у любой, даже самой терпеливой жертвы, есть предел, за которым страх уходит, уступая место чистой, разрушительной ярости.
Она не стала открывать клетчатые сумки.
Она даже не взглянула в сторону чемодана.
Ольга глубоко вдохнула, впитывая этот затхлый запах чужой старости и чужой наглости, и решительно направилась не к шкафу, а к письменному столу, где лежал ноутбук Алексея.
Он всегда оставлял его включённым.
Пальцы Ольги летали над клавиатурой с такой же пугающей лёгкостью, с какой пианист исполняет похоронный марш.
Экран ноутбука светился холодным голубым светом, отражаясь в её сухих глазах.
Один клик.
