— Игорь, мама принесла свой фирменный брусничный пирог, — я осторожно поставила на праздничный стол тяжелое, согревающее блюдо.
Наступило 8 марта.
Мои родители, Тамара Сергеевна и Владимир Анатольевич, устроились на краешках стульев в нашей с Игорем просторной ипотечной квартире. — Ольга, мы ведь обсуждали это на семейном совете, — Игорь поправил воротник рубашки с таким серьезным видом, словно собирался подписать указ о присоединении новых территорий. — Я устанавливаю личные границы.
В моем доме едят лишь то, что прошло через мою проверку.
Ваш пирог, Тамара Сергеевна, — это углеводная бомба и нежелательное вмешательство в мой нутрициологический режим.
Я говорю «нет».
Мама, моя деликатная мама, всю жизнь проработавшая учительницей младших классов и привыкшая к детским капризам, вдруг словно сжалась.
Я заметила, как ее пальцы тихо задрожали, когда она потянулась забрать блюдо обратно.
Без слов она завернула его в полотенце, стараясь смотреть только на стол.
В ее глазах читалась обида, словно ей плевали в душу, при этом вытирая ноги о коврик у двери.
Папа, который всю жизнь водил фуру, тяжело вздохнул, накрыл ее маленькую руку своей большой, покрытой мозолями ладонью и тихо произнес: «Собирайся, Наташа.
Нам здесь не место».
Они ушли.
Игорь торжествовал, объясняя мне важность «сепарации от токсичных родственников».
А я смотрела на крошки брусничного пирога, рассыпанные по скатерти, и думала о своей профессии.
Я — швея.
И хорошо знаю один закон физики и портновского ремесла: шелковая нить рвется не из-за сильного натяжения, а из-за микроскопического перекоса в челноке.
Игорь допустил именно такой перекос.
