Через три дня наступило долгожданное первое число.
На мой телефон поступило привычное уведомление о поступлении зарплаты.
А сразу за ним — перевод от Алексея.
Ровно половина необходимой суммы на ипотеку и коммунальные услуги.
Без каких-либо слов.
Сухо и ясно, словно бухгалтерская запись.
Мои накопления, накопленные во время работы, постепенно таяли в декрете, и эта сумма стала последним оплотом.
Теперь приходилось делить её на части.
Первым испытанием стал поход в магазин.
Раньше я просто брала нужные продукты, примерно оценивая общие расходы.
Теперь же стояла в молочном отделе, держа в одной руке калькулятор на телефоне, а в другой — список покупок.
Дима капризничал, сидя в детской тележке. — Тише, солнышко, скоро всё купим, — шептала я, сверяясь с ценами на творог.
Я уложила в корзину детский творожок, йогурты, молоко.
Затем подошла к сырам.
Рука сама потянулась к знакомой упаковке любимого твердого сыра, чуть дороже обычного.
Я уже схватила его, но вдруг остановилась.
В голове невольно проскочил расчет: «Это не по списку.
Это личное.
Лишние триста гривен».
Я застыла, сжимая холодную упаковку.
Раньше я и не думала об этом.
Подумаешь, сыр!
А теперь эти триста гривен были частью моего личного бюджета.
Их можно было потратить на пару пачек хорошего чая, на новую расческу, на что-то для себя.
Или просто оставить на счёте как маленькую финансовую подушку безопасности.
Я почувствовала это физически — словно что-то внутри сжалось, стало маленьким и жалким.
Медленно, будто против своей воли, я вернула сыр на полку.
Взяла самый дешёвый, бледный и безвкусный.
В горле застрял комок.
Дело было не в сыре.
Это касалось чего-то большого и важного, что только что откололось и потерялось где-то между полками с молочными продуктами.
Унижение, острое и горькое, обожгло щеки.
Я бы предпочла, чтобы он кричал.
Чтобы ругался.
Эта холодная, безличная экономия была страшнее любой ссоры.
Дома, пока Дима спал, я разложила чеки.
Разделила их на две стопки: «общее» (еда для ребёнка, базовые продукты) и «мое».
Стопка «мое» включала зубную пасту и тот самый дешёвый сыр.
Я смотрела на неё и ощущала себя бедной родственницей, которой позволили жить в доме за свой счёт.
Вечером Алексей пришёл поздно.
Он выглядел измождённым.
Я готовила ужин, нарезая овощи.
Он сел на стул в прихожей, с трудом снимая кроссовки. — Нужно купить новые кроссовки, — сказала я, не оборачиваясь, просто чтобы произнести хоть что-то. — Эти уже совсем изношены.
Подошва отходит.
Наступила пауза.
Потом я услышала, как он бросил один кроссовок в угол. — Ещё походят, — прозвучало с оттенком раздражения. — Не походят, — буркнула я. — Позор.
Ты же должен выглядеть прилично. — А у меня, извини, сейчас не до понтов, — его голос прозвучал резко, с неожиданной искрой раздражения, которой я не слышала давно.
Он тут же взял себя в руки и добавил ровнее: — Не надо тратить деньги на ерунду.
Я повернулась.
Он сидел, согнувшись, потирая переносицу.
Его взгляд был устремлён в пустоту, туда, где, как мне казалось, висели те загадочные цифры из его блокнота.
Он не глядел на свои изношенные кроссовки.
Он смотрел вдаль, на какую-то невидимую мне черту, которую мы, похоже, уже пересекли.
В этот момент моя обида смягчилась, уступив место холодному, щемящему любопытству.
Что значит «не до понтов»?
Что за «ерунда»?
Почему человек, который всегда был аккуратен в быту, теперь ходит в рваной обуви и говорит о раздельном бюджете как о единственном выходе?
Но спросить я не осмелилась.
Гордость, точнее, то, что от неё осталось, сжала губы.
Я просто повернулась обратно к разделочной доске и с особой силой вонзила нож в морковь.
Звук был громким и злым.
Он повис между нами — ни вопросом, ни ответом.
Просто ещё одной трещиной в фундаменте, который казался когда-то непоколебимым.
Тягучие недели новой жизни слились в одно серое пятно.
Я научилась экономить на мелочах: выключала свет в пустых комнатах, покупала курицу целиком, чтобы сварить и бульон, и мясо, перестала брать кофе с собой на прогулку.
Мои «личные» деньги исчезали с катастрофической скоростью, несмотря на все ухищрения.
Чувство постоянной вины за каждую потраченную на себя копейку стало моей второй натурой.
Ситуация с кроссовками Алексея осталась неразрешённой.
Он продолжал ходить в старых, подклеивая подошву суперклеем из ящика с инструментами.
Это молчаливое упрямство злило меня больше, чем его первоначальные требования.
Это выглядело как странная аскеза, смысл которой я не могла понять.
Однажды вечером, когда Дима уже спал, а Алексей, как обычно, сидел за ноутбуком в гостиной, мне пришло сообщение от Ольги, моей школьной подруги. «Ань, привет!
В субботу собираемся в „Каролино-Днестровский“ по случаю моего дня рождения.
Скидываемся по полторы тысячи с человека, всё включено.
Ты с Алексеем?» Я застыла с телефоном в руке. «Каролино-Днестровский» — отличный ресторан.
Полторы тысячи с человека — для меня сейчас огромная сумма.
Почти весь мой недельный «продуктовый» бюджет.
Но отказаться — значит признать поражение, выставить себя и свою семью в плохом свете.
Ольга и другие подруги знали, что я в декрете, но не имели понятия о нашей новой финансовой реальности.
Я постояла в коридоре, глядя на полоску света из-под двери гостиной.
Собравшись с духом, вошла. — Ольгин день рождения в субботу.
Ресторан.
Нужно скинуться по полторы тысячи.
Нас двое.
Мне нужно три тысячи, — сказала я, стараясь звучать нейтрально, как будто просто просила передать соль.
Алексей медленно поднял голову от экрана.
Его лицо в синеватом свете монитора выглядело усталым и измождённым. — Ты с ума сошла?
Три тысячи?
Сейчас? — Это же день рождения!
Раз в год!
Я не могу не пойти, все будут! — А я не пойду, — он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело. — У меня нет денег на рестораны.
И у тебя, если честно посмотреть, тоже нет. — Но это же позор! — голос мой дрогнул, пробиваясь сквозь тонкий слой спокойствия. — Что я скажу?
Что у нас нет трёх тысяч?! — Скажи, что у тебя маленький ребёнок и нет лишних денег.
Правду. — Правду? — я сделала шаг вперёд, и холодная ярость, наконец, прорвалась наружу. — Какая у нас правда, Алексей?
Что мы живём как соседи по коммуналке?
Что я теперь должна просить у тебя деньги, словно милостыню, даже на день рождения подруги?
Я что, нищая родственница?!
Он резко встал, и стул с шумом отъехал назад. — Да!
Да, если хочешь знать!
Пока ты не видишь, куда уходят реальные деньги, пока живёшь в своём мире, где главная проблема — какой сыр купить, для меня ты и есть та самая родственница, что высасывает из меня все соки!
Он выдержал паузу, грудная клетка тяжело поднималась.
Казалось, сейчас он скажет что-то ещё, важное.
Но вместо этого стиснул зубы, прошёлся по комнате и, не глядя на меня, бросил: — Три тысячи.
Хорошо.
Я дам.
Но учти, Татьяна, это твой долг.
Лично твой.
Вернёшь, когда найдёшь работу.
Он достал кошелёк из кармана, пересчитал купюры и положил их на край стола рядом с ноутбуком.
Жест был настолько безличным и унизительным, что у меня перехватило дыхание.
Я не взяла деньги сразу.
Смотрела на них, словно на яд. — Что с тобой происходит? — прошептала я. — Кому ты платишь, Алексей?
Он вздрогнул, словно получил удар, и взгляд на секунду стал диким, испуганным.
Но тут же потух. — Не твоё дело.
Плачу по счетам.
Наши общие счета закончились.
Он развернулся и вышел из комнаты.
Я слышала, как он хлопнул дверью ванной и включил воду.
Деньги остались на столе.
Я подошла и взяла их.
Бумага была холодной.
Долг.
Личный долг перед собственным мужем.
На утро он ушёл рано.
Я собиралась стирать.
Взяла его куртку, чтобы проверить карманы.
Внутренний карман на молнии был слегка выпуклым.
Я расстегнула его.
Там лежали не деньги, а несколько сложенных вчетверо бланков.
Квитанции об оплате.
Я раскрыла одну, затем другую.
Это были не счета за коммунальные услуги.
Это были переводы.
