Что-то в квартире казалось неправильным, но долгое время он не мог понять, в чём именно дело.
Потом до него дошло: тишина.
И это была не просто тишина, а пустота.
Разные вещи.
Он боялся звонить Тамаре.
Это слово он давно не применял к себе, испытывал страх.
Но именно оно отражало его состояние.
Ноябрь.
Тамара готовилась к поездке в Одессу.
Причина была не только в выставке.
Дюран предложил ей принять участие в нескольких встречах с европейскими галеристами, он знакомил её с людьми, которых знал давно.
Валентина Дмитриевна легко отпустила её. — Езжайте, — сказала она. — Привезёте нам что-нибудь интересное.
Я уже давно хочу пригласить сюда одного бельгийского художника, может, познакомитесь. — Как зовут бельгийца? — Андрей Василенко.
Он снимает очень необычно.
Ему около шестидесяти лет, он работает в жанре, который сложно классифицировать.
Не совсем реализм, не абстракция.
Тамара записала это имя.
Не зная, пригодится ли оно.
Но записала.
Билеты она приобрела самостоятельно.
Забронировала небольшой отель в шестом округе, рядом с Парком Шевченко.
Она была в Одессе лишь однажды, в студенческие годы, более тридцати лет назад.
Тогда всё было весело и тесно, они жили впятером в одной комнате.
Сейчас всё будет иначе.
Накануне отлёта Лена позвонила. — Мам, папа написал мне.
Он хочет с тобой поговорить. — Со мной? — Да.
Он написал, что хочет «переговорить», его слова.
Я сказала, что сообщу тебе.
Ты решишь сама.
Тамара задумалась. — Хорошо.
Пусть звонит.
Вечером, когда она почти уложила чемодан, позвонил Виктор.
Она не успела сказать ни слова, он сразу начал: — Тамар.
Прости, что поздно.
Ты завтра летишь? — Откуда ты знаешь? — Лена.
Она ничего лишнего не сказала.
Просто сообщила.
Значит, Одесса. — Да.
Пауза.
Долгая.
Тамара сидела на краю кровати, глядя на чемодан. — Тамар, я хотел поговорить.
Не по телефону, но раз ты завтра уезжаешь.
Я хотел сказать, что… — Он замялся. — Я веду себя как дурак.
Это я понял не вчера.
Тамар, мы можем… нельзя ли всё это как-то.
Можно ли попробовать? — Попробовать что? — Начать.
Заново.
Я не знаю, как это назвать.
Я просто…
Я понял многое за этот год.
Хочу поговорить.
Тамара молчала.
Не потому, что не знала, что сказать.
Она знала.
Просто дала ему договорить. — Мне кажется, мы оба изменились, — продолжал он. — Ты точно изменилась.
Я вижу.
Я понял, что говорил тебе жестокие вещи.
Не имел права так говорить.
Про «придаток к квартире».
Это было неправильно. — Неправильно, — согласилась она. — Тамар, я не прошу простить меня сейчас.
Прошу только… дать мне шанс.
Поговорить.
Встретиться, когда вернёшься.
Тамара поднялась с кровати и подошла к окну.
Ноябрьский Киев за стеклом был тёмным и промокшим.
Фонари на улице.
Те же фонари, что всегда. — Виктор, — произнесла она.
Голос звучал спокойно.
Не холодно.
Просто ровно. — Я тебя слышу.
И понимаю, что ты сейчас говоришь.
Верю, что ты это чувствуешь. — Тогда. — Подожди.
Я ещё не закончила. — Она помолчала. — Я не злюсь на тебя.
Честно.
То, что ты сделал, было больно.
Но сейчас не об этом.
Дело в том, что я не хочу возвращаться. — Тамар… — Не потому, что хочу тебя наказать или что-то доказать.
Понимаешь?
Не из-за этого.
Просто за этот год я стала другим человеком.
Снова стала.
И то, кем я стала, не помещается в то, кем я была.
Ты просишь меня вернуться в квартиру, которой больше нет.
И в роль, которую я больше не играю.
Долгое молчание.
— Я понимаю, — ответил он тихо.
— Ты хороший человек, Виктор, — сказала она. — Был.
Есть.
Но то, что нам нужно было друг от друга, мы уже получили.
И дали.
И этого достаточно. — Дети… — Дети взрослые.
Они тебя любят.
Это не изменится.
Снова пауза. — Ты завтра улетаешь, — сказал он. — Да, лечу. — Хорошей поездки, Тамар. — Спасибо.
Она положила телефон на тумбочку.
Рядом лежала та самая фотография: март 1992 года, зал музея, молодая женщина с указкой.
Тамара взяла снимок, задержалась на мгновение.
Потом убрала его в ящик тумбочки.
Не выбросила.
Просто спрятала.
Она там была.
Никуда не делась.
Утром Тамара вызвала такси до аэропорта.
Чемодан был небольшой, один.
В него она уложила несколько жакетов, брюки, тот самый лазурный жакет.
Документы, книги для дороги.
Блокнот с именами художников, которых хотела увидеть в Одессе.
В Париж она прилетела во второй половине дня.
Взяла такси, наблюдала за бульварами из окна.
Осень в Одессе отличалась от киевской: пожелтевшие каштаны, мокрый тротуар, но в воздухе было что-то светлее.
Или ей так казалось.
Отель соответствовал её ожиданиям: небольшой, старинный, с деревянными полами и окнами во двор.
Портье говорил по-французски и английски, она отвечала на английском.
Её французский когда-то был неплохим, за эти недели она освежила знания по учебнику и нескольким подкастам.
Достаточно для магазина.
Для разговора потребуется время.
Номер располагался на третьем этаже.
Маленький, уютный, с видом на мощёный двор и окна соседнего дома.
На подоконнике стоял горшок с геранью.
Тамара поставила чемодан, не разбирая его.
Подошла к окну.
Двор был пуст.
Только серая кошка на одном из противоположных подоконников неподвижно смотрела вниз.
Тамара открыла окно.
Холодный воздух.
Запах чужого города, сырого камня, где-то кофе.
Она просто стояла и дышала.
Без мыслей, без планов на ближайшие минуты.
Выставка Дюрана должна была открыться через три дня.
Завтра они встретятся в галерее, чтобы осмотреть пространство.
Послезавтра запланированы несколько встреч с людьми, которых он хотел ей показать.
Потом открытие.
Потом неделя, которая пока оставалась свободной.
Возможно, она пробудет здесь неделю.
Может, две.
Она никуда не торопилась.
Дома её ждали галерея, Николай с новыми каталогами, Валентина Дмитриевна с беседой о бельгийце Андрее Василенко.
Игорь обещал приехать с семьёй на новогодние праздники.
Лена планировала визит в феврале.
Всё это было впереди, всё это было её.
Никто не мог это изменить.
Она закрыла окно.
Распаковала чемодан.
Повесила жакет в шкаф.
Умылась.
Надела тёплый свитер.
Затем взяла блокнот и пальто и вышла на улицу.
Парк Шевченко находился в десяти минутах ходьбы.
Она знала это по карте, которую изучила ещё в Киеве.
Шла быстро, вошла в ворота.
Сад в ноябре был почти пустым.
Аллеи, мокрые листья под ногами.
Несколько пожилых людей на скамейках, мужчина с собакой.
Статуи в глубине аллей стояли неподвижно, как всегда, независимо от проходящих мимо и их переживаний.
Тамара нашла скамейку под большим платаном.
Кора дерева была пятнистой, серо-зелёной, и платан стоял так давно, что казался частью архитектуры, а не живым существом.
Хотя он и был жив.
Просто прожил долгую жизнь.
Она открыла блокнот.
Записала несколько имён.
Художники, которых хотела изучить в Орсе.
Вспомнила, что Дюран говорил о маленькой галерее в Каролино-Бугазе, где сейчас выставляют фотографов шестидесятых.
Записала адрес.
Потом закрыла блокнот и просто осталась сидеть.
Осенний Парк Шевченко был тихим.
Иногда падали листья.
За деревьями кто-то разговаривал, голосов не разобрать, только слышны были слова.
Женский смех.
Тамара подняла голову.
Небо над садом было густо-серым, как обычно осенью.
Но за серостью угадывалось нечто иное.
Может, завтра выглянет солнце.
Она достала телефон.
Написала Людмиле: «Прилетела.
Всё хорошо.
Сижу в саду Шевченко».
Людмила ответила почти мгновенно: «Завидую.
В хорошем смысле.
Привет Одессе».
Тамара улыбнулась и убрала телефон.
Вероятно, кошка на подоконнике в отеле всё ещё сидела и смотрела вниз.
Девять белых рубашек лежали в киевском шкафу.
Льняные салфетки в ящике буфета.
Трещина на потолке спальни, которую она когда-то собиралась заделать.
Всё это оставалось там, где и было.
А она сидела в ноябрьском Парке Шевченко и держала блокнот с именами художников, которых хотела увидеть.
