Там было что-то особенное… Я хорошо помню, как мы с тобой ездили во Флоренцию, когда учились на третьем курсе.
Вспоминаешь? — Уффици, — улыбнулась Людмила. — Ты тогда не могла уйти из зала с картинами Боттичелли три часа подряд. — Два с половиной, — поправила Тамара. — Три, — настояла Людмила.
Мне это запомнилось точно, потому что у меня болели ноги, и я сидела на скамейке, наблюдая за тобой.
Ты стояла перед «Весной», словно вросшая в пол.
Тамара рассмеялась.
По-настоящему, искренне, а не из вежливости.
Позже, вспоминая этот смех, она подумала, что, наверное, впервые за несколько месяцев так от души засмеялась. — Тамар, — тихо произнесла Людмила, — я всё думаю… Ты не злишься на него?
Тамара крепко сжала стакан. — Иногда злюсь.
Но меньше, чем в начале.
Знаешь, что странно?
Я злюсь не на него.
Я злюсь на себя.
На то, что так долго не замечала, как постепенно… перестала быть собой.
Он это заметил, хотя и выразился грубо.
Но сам факт имел значение. — Это была не ты, — сказала Людмила. — Это была роль.
Жена и мать, всё правильно, всё аккуратно, всё по расписанию. — Да.
Но я сама её выбрала. — Ты выбрала лишь часть её.
Ты не выбирала исчезнуть из себя.
Тамара устремила взгляд в окно.
Тёмная улица, свет фонарей.
Она соглашалась с Людмилой.
Это произошло незаметно.
Никто не говорил ей: перестань быть собой.
Просто с каждым годом бытовые заботы накапливались, и постепенно она стала жить внутри них, словно в густом тумане: знаешь, что окружает тебя что-то, но не видишь.
В конце мая в галерее стартовала новая выставка.
Фотографии.
Молодой украинский фотограф снимал городские рынки.
Тамара помогала развешивать работы вместе с ним и Дмитрием.
Это было приятно: конкретная, физическая работа с видимым результатом.
На открытие пришло много людей.
Валентина Дмитриевна любила такие вечера: гости с бокалами, тихая музыка, беседы перед экспонатами.
Тамара стояла у стены и наблюдала.
Смотрела, как посетители останавливаются перед снимками.
У одних лица раскрывались, у других — закрывались.
Фотографии сразу казались ей хорошими. — Вы здесь работаете?
Она обернулась.
Рядом стоял мужчина.
Лет под шестьдесят, невысокого роста, крепкого телосложения.
Акцент, который она сразу почувствовала, но не сразу смогла определить.
Французский или бельгийский. — Да, — ответила она. — Я вижу, что вы смотрите на снимки не просто как гость.
Как специалист. — Искусствовед, — представился он. — Жан-Клод Дюран. — Он протянул руку. — Фотограф. — Тамара Кузнецова.
Они вместе задержались перед одним фото, где пожилая торговка сидела за рядом помидоров и смотрела прямо в объектив.
Снимок был чёрно-белым, и свет падал так, что морщины на её лице воспринимались не как недостаток, а как часть архитектуры. — Хорошая работа, — отметила Тамара. — Он не боится лиц с историей.
Дюран посмотрел на неё. — Именно так, — подтвердил он. — Это ключевое слово.
История.
Молодые фотографы боятся лиц с историей.
Они думают, что красота есть только в молодости.
Это заблуждение.
Они ещё минут двадцать говорили.
Дюран оказался известным фотографом в Европе; его работы показывали в Одессе, Амстердаме, Берлине.
Он приехал в Киев на несколько недель, чтобы посмотреть фотографии и найти что-то для нового проекта. — Я снимаю серию о женщинах, — сообщил он. — Женщинах от пятидесяти пяти и старше.
Мне интересны лица, которые многое пережили.
Не травмированные лица.
А лица, которые прошли испытания и стали сильнее.
Понимаете разницу? — Понимаю. — У вас именно такое лицо.
Тамара не сразу ответила. — Вы предлагаете мне поучаствовать в съёмках? — Я приглашаю вас стать частью проекта.
Это несколько сессий.
Возможно, потом выставка.
Возможно, публикация.
Чего-то конкретного я пока не обещаю, не видя результатов.
Но редко ошибаюсь в выборе.
В этот момент к ним подошла Валентина Дмитриевна с бокалом в руке. — Жан-Клод, вы уже познакомились с нашей Тамарой Сергеевной?
Хорошо.
Она у нас новичок, но уже необходимый человек.
Дюран вручил Тамаре визитку. — Подумайте, — сказал он. — Не нужно отвечать прямо сегодня.
Две недели она раздумывала.
Не сразу понимала, почему медлит.
Не из-за скромности: в её возрасте она понимала, что это уже не просто застенчивость.
Не из-за страха перед камерой.
Что-то другое.
Она пыталась разобраться.
Позвонила Людмиле. — Он хочет тебя снимать? — Людмила говорила так, будто это было само собой разумеющимся. — Да. — И ты не знаешь, соглашаться? — Я понимаю, что следует согласиться.
Но не понимаю, почему откладываю решение. — Потому что ты ещё не до конца поверила, что имеешь на это право, — объяснила Людмила.
Тамара молчала, держа телефон. — Ты имеешь это право, — добавила Людмила. — Просто говорю это прямо, на всякий случай.
В пятницу вечером Тамара написала Дюрану короткое сообщение: «Я согласна.
Когда начнём?» Первая съёмка состоялась в середине июня.
Дюран арендовал маленькую студию на Бессарабке.
Тамара пришла в том самом жакете цвета лазури и брюках с высокой талией.
Без специального макияжа, только привычный утренний уход. — Прекрасно, — сказал Дюран, рассматривая её. — Именно так.
Работать с ним оказалось легко.
Он не требовал «улыбнитесь» или «смотрите в камеру».
Он просто говорил.
Задавал вопросы о работах в галерее, о том, что ей нравится в украинской живописи, о Флоренции.
Она отвечала.
Разговаривала.
Забывала про камеру.
Через час он показал ей несколько кадров на небольшом экране.
Тамара долго рассматривала их.
Это была она.
Женщина пятидесяти семи лет с короткими волосами серебристо-тёмного оттенка, с лицом, на котором отражалось время.
Но Дюран был прав: это не было «пострадавшее» лицо.
В нём было что-то устойчивое.
Как у той торговки с помидорами. — Видите? — спросил Дюран. — Вижу, — ответила она.
Пока Тамара снималась у Дюрана, вела лекции в галерее и складывала новую жизнь из давно имеющихся, но забытых частей, Виктор переживал своё.
Оксана была хорошим человеком.
Живой, умной и энергичной.
Он это признавал.
Но с ней нужно было постоянно быть включённым.
Она не выносила пустоты.
Каждый вечер должен был быть наполнен: разговорами, планами, впечатлениями.
Если он молчал, она спрашивала, что случилось.
Если он хотел просто посидеть с книгой, она обижалась, что он закрылся.
Виктор начал осознавать вещи, которые раньше не понимал.
Например, что молчание бывает разным.
С Тамарой оно было тихим, словно хорошая библиотека: они могли часами находиться в одном помещении, каждый со своими мыслями, и это было нормально.
С Оксаной молчание всегда казалось вопросом.
Он также начал понимать, что быт требует участия.
Тамара делала быт незаметным.
Он был там, как воздух.
Виктор дышал им тридцать лет, не замечая.
Теперь заметил.
В июле он позвонил детям.
Сначала Игорю, потом Лене.
Игорь отвечал холодно, вежливо, коротко.
Лена сказала прямо: — Папа, не звони мне, чтобы я тебя пожалела.
Маме сейчас хорошо.
Оставь её в покое.
Он хотел возразить.
Но не находил слов.
В начале сентября Валентина Дмитриевна показала Тамаре журнал «Облик».
Это был киевский журнал о культуре, архитектуре и образе жизни.
Не модный в поверхностном смысле, а скорее умный и стильный.
На нескольких разворотах был материал о проекте Дюрана.
Под общим названием «История без перевода».
Фотографии десяти женщин из разных стран, с разной судьбой и происхождением.
Открывала материал Тамара Кузнецова.
На целой странице.
Тот снимок, где она стоит полубоком к камере и смотрит чуть влево и вниз, словно читает что-то невидимое.
Жакет цвета лазури.
Прямые плечи.
И лицо, в котором, как написано в статье, «нет ни одной лишней черты». — Тамара Сергеевна, — сказал Николай, молодой администратор, когда она пришла в галерею в тот же день. — Вы здесь уже всё утро.
Он показал планшет с открытым сайтом журнала.
Статья уже собрала несколько тысяч просмотров. — Вижу, — ответила она. — Вы очень хорошо получились.
Правда. — Спасибо, Паша.
Того же вечера Дюран написал ей короткое сообщение: «Одесская галерея заинтересовалась проектом.
Выставка предварительно запланирована на февраль.
Вы не против поехать?» Она сидела в своей квартире, в гостиной, с телефоном в руках.
За окном Киев жил своей вечерней жизнью.
Цветы на подоконнике за лето разрослись и стали гуще.
Она сама их купила и посадила.
Без Виктора.
В этот же день ему позвонил Александр.
Давний друг, который первым узнал об уходе. — Слышал про Тамару? — спросил Александр. — Что про Тамару? — В журнале «Облик» она.
Большой материал.
Фотограф какой-то европейский, серьёзный проект.
Открываешь журнал.
Виктор молчал несколько секунд. — Тамара? — спросил он.
— Тамара Кузнецова.
Твоя бывшая жена.
Да, она.
Слушай, она там… Не знаю, как сказать.
Значительная.
Понимаешь?
Стоит посмотреть.
Виктор нашёл материал в интернете.
Открыл.
Долго смотрел на фотографию.
Потом закрыл.
Потом снова открыл.
Он сразу не узнал её.
Стрижка, другой вид.
Но через секунду понял.
Это была Тамара.
Не та, которую он оставил в феврале у плиты с ложкой в руке.
Другая.
Та, которую он, кажется, плохо помнил из ранних лет.
Или даже не из ранних.
Возможно, эта Тамара была всегда, просто он её не замечал.
Оксана ушла в октябре.
Точнее, не ушла.
Они оба поняли к октябрю, что это не то, чего хотят.
Оксана сказала об этом первой.
Спокойно, без скандала, за ужином в ресторане. — Виктор, я думаю, мы оба понимаем.
Нам просто не очень хорошо вместе.
Ты не такой, каким я тебя себе представляла. — Каким именно?
Она пожала плечами. — Более… включённым.
Ты постоянно будто в другом месте.
Это было правдой.
Он был в другом месте.
Только не мог понять, в каком именно.
Он снял квартиру недалеко от работы.
Однокомнатную в новом доме.
Обставил её быстро, без особого вкуса.
Купил диван, кровать, стол.
Холодильник.
