Ты здесь.
Это важно. *** К полудню я вышла на балкон.
Небольшой, всего три шага в длину, заставленный ящиками и старыми лыжами.
Внизу раскинулся двор с детской площадкой, на которой по-прежнему скрипели те же качели, что и утром.
Алексей остался в комнате, отвечая на звонки.
Работа, объяснил он.
Хотя была суббота, мастер обязан был быть на связи.
Я стояла и смотрела на город.
Он казался одновременно чужим и знакомым.
Где-то здесь я когда-то жила.
Бродила по этим улицам, покупала хлеб в этих магазинах, гуляла с дочкой на этих площадках.
Но я ничего не помнила.
Ни одного дня.
Амнезия — странное явление.
Врачи в Кременчуге объясняли, что мозг защищается от травмы,
стирая то, что больно вспоминать.
Иногда — без разбора, всё подряд.
Детство, юность, семью, работу.
Он стирает и начинает всё заново.
Чистый лист.
Пятнадцать лет я была чистым листом.
Татьяна Кузнецова, бухгалтер, никого и ничего.
Съёмная квартира в Виннице — студия на окраине, двадцать минут до метро.
Работа — цифры, таблицы, отчёты.
Выходные — телевизор, книги, прогулки в парке.
Тихая жизнь.
Пустая жизнь.
Жизнь без прошлого.
И вдруг — ключ в кармане.
Адрес во сне.
Город, где меня ждали.
Почему именно сейчас?
Не знаю.
Возможно, тело устало молчать.
Возможно, мозг наконец нашёл обратный путь — через сон, через запах, через что-то непонятное.
А может, это просто совпадение.
Юбилейная дата.
Круглая.
Тело любит круглые числа. — Марина?
Алексей вышел на балкон.
Встал рядом, опёрся на перила. — Наташа скоро придёт, — сказал он. — Она с Ириной Анатольевной на рынке.
Наша соседка — помогала все эти годы.
С Наташей сидела, когда я работала.
Кормила нас обоих, когда я забывала есть. — Хорошая соседка. — Лучшая.
Без неё он бы не справился.
Мы молчали.
Внизу мальчишка лет десяти гонял мяч между деревьями. — Ты можешь остаться, — произнёс Алексей. — Здесь.
Столько, сколько потребуется.
Это твой дом.
Был твоим.
И остаётся им. — Я не помню его. — Неважно.
Он помнит тебя. *** К двум часам послышался звук ключа в замке.
Дверь приоткрылась, и в прихожую ворвался голос — молодой, звонкий: — Пап, мы взяли картошку, как ты просил!
И яблоки — Ирина Анатольевна говорит, последние нормальные, скоро только импортные останутся…
Голос оборвался.
В дверях кухни стояла девушка.
Высокая, с тёмными волосами, в джинсах и свитере крупной вязки.
Скулы — резкие, высоко посаженные.
Как у женщины на фотографии.
Как у меня.
Она смотрела на меня.
Я смотрела на неё.
За её спиной — пожилая женщина в переднике с выцветшим рисунком подсолнухов, сумка с овощами в руках.
Лицо растерянное, губы чуть приоткрыты. — Наташа, — произнёс Алексей.
Девушка осталась неподвижной.
Пальцы машинально накручивали прядь волос на указательный палец — жест бессознательный, нервный.
Знакомый. — Мама? — произнесла она.
Одно слово.
Четыре буквы.
Целая жизнь молчания. *** Потом начался разговор.
Долгий, запутанный, с паузами и недосказанностями.
Ирина Анатольевна ушла тихо — передала сумку с продуктами Алексею, пожала мне руку («Рада познакомиться… то есть, снова…») и скрылась за дверью.
Тактично, по-соседски.
Мы остались втроём.
Наташа не плакала.
Алексей не плакал.
Я тоже — хотя и чувствовала, что должна.
Но слёзы не шли.
Лишь сухость в горле и странное ощущение: словно смотрю фильм о чужой жизни.
Интересный фильм, трогательный, но — чужой. — Как ты меня нашла? — спросила Наташа.
Голос ровный, контролируемый.
Взрослый голос. — В смысле… как вообще ты здесь оказалась?
Я показала ключ. — Он был в кармане.
Всегда там лежал.
Я не знала, зачем.
Не помнила.
А вчера ночью мне приснился адрес.
И я поехала.
Наташа взяла ключ, покрутила в руках.
Бирка, адрес, выцветшая синяя ручка. — Папа положил его тебе, — сказала она. — Перед твоей поездкой.
Я знаю.
Он рассказывал. — Да, — подтвердил Алексей. — Привычка была — делать копии ключей.
На всякий случай.
Положил в карман куртки.
Той самой, в которой ты… в которой тебя нашли.
Той самой куртки у меня не было.
Наверное, осталась в больнице или где-то в другой жизни.
Но ключ сохранился.
Переходил из кармана в карман, из года в год, незаметно, без значения — пока не стал нужным. — Я искала тебя, — сказала Наташа. — В интернете.
С четырнадцати лет.
Вводила имя, фамилию, загружала фото.
Ничего.
Потому что ты была не ты. — Татьяна Кузнецова, — сказала я. — Татьяна Кузнецова, — повторила она.
Без горечи, без упрёка.
Просто констатируя факт. — Другой человек. — Я не выбирала это имя.
Его дали мне. — Знаю. — Она положила ключ на стол. — Папа объяснил.
Амнезия, новые документы, всё понятно.
Просто… странно.
Столько лет думать, что мама мертва.
А она — живая.
В Виннице.
Работает бухгалтером.
Живая.
В Виннице.
Работает бухгалтером.
Когда она говорила это — звучало абсурдно.
Как плохой сюжет из сериала. — Я не думал, что ты умерла, — сказал Алексей. — Никогда не думал.
Наташа посмотрела на него.
Долго, серьёзно. — Я знаю, пап.
Ты говорил.
Много раз. *** К вечеру я устала.
Физически, эмоционально — словно прожила за день целую жизнь.
Или даже несколько.
Алексей предложил остаться на ночь. — Твоя комната, — сказал он. — То есть… наша.
Бывшая наша.
Я там не сплю.
С тех пор не сплю.
Он переехал в маленькую комнату у окна во двор.
Показал мне дверь.
Я открыла её.
Комната словно капсула времени.
Кровать, покрытая выцветшим, но аккуратным покрывалом в цветочек.
Шкаф с зеркалом, в котором отражалась незнакомая женщина.
На тумбочке лежала книга с закладкой.
Я прочитала название: «Мастер и Маргарита».
Закладка на середине. — Ты её читала, — произнёс Алексей за моей спиной. — Перед той поездкой.
Не успела дочитать.
Я оставил всё как есть.
Пыль лежала тонким слоем на полках, но было видно: здесь убирались.
Регулярно и аккуратно.
Берегли.
На стене висели фотографии.
Мы с Алексеем — молодые, загорелые, на фоне моря.
Свадебные — я в белом платье, он в костюме, оба смеёмся.
Наташа младенцем на руках — крошечная, с красным личиком, глазами закрытыми.
Наташа в первом классе — синяя форма, белые банты, букет астр.
Я на всех — молодая, другая.
Знакомая и чужая одновременно. — Пятнадцать лет, — произнесла я вслух. — Пятнадцать лет, — повторил он.
Мы стояли рядом, глядя на фотографии.
Он не пытался прикоснуться, обнять или сказать что-то важное.
Просто молчал. — Я ждал, — сказал наконец. — Каждый день.
Даже когда все говорили: хватит, отпусти.
Мать твоя, царствие небесное, говорила: Алексей, женись заново, хватит себя хоронить.
Я не мог.
