Наташа.
Дочь.
Та самая девочка на фотографии. – Расскажите, – попросила я. – Всё.
Он сделал глоток чая.
Поставил кружку на стол.
Начал рассказывать. – Авария.
Ноябрь две тысячи одиннадцатого года.
Ты ехала к матери в Богуслав – она была больна, проблемы с лёгкими, просила приехать.
Я хотел поехать с тобой, но на работе завал, сдача заказа.
Сказал: поезжай, я приеду через неделю.
Ты ответила: вернусь до ужина.
И уехала.
Он замолчал.
Сжал кружку обеими руками. – Ноябрь был холодным.
Гололёд на дороге – ужасный, аварий много.
Твоя машина… её нашли спустя три дня.
В кювете, в двадцати километрах от Черкасс.
Пустую.
Дверь открыта.
Следы на снегу – неясные, размытые.
И всё. – Меня не нашли? – Искали три дня.
Потом неделю.
Потом месяц.
Полиция, волонтёры, собаки.
Обшарили лес вокруг трассы – каждый метр.
Ничего.
Как будто ты исчезла.
Он поднялся, открыл ящик комода у стены.
Вынул папку.
Толстую, набитую бумагами, с потёртыми углами. – Всё здесь.
Заявления, запросы, ответы.
Годы переписки.
С полицией, с больницами, с бюро неопознанных тел.
Я проверял базы ежемесячно.
Ездил в морги – смотрел на женщин твоего возраста.
Искал в интернете, когда он стал доступен.
Нанимал детективов – один забрал деньги и пропал, второй честно признался: след теряется.
Я взяла папку.
Открыла.
Первый лист – заявление о пропаже.
Моя фотография, приклеенная скотчем.
Молодая женщина, улыбается.
Короткие тёмные волосы, открытый взгляд.
Не узнаю себя. – Тебя не было ни в списках погибших, ни в списках пропавших без вести за пределами области, – продолжал Алексей. – Я думал: может, кто-то подобрал, увёз.
Может, ушла сама – в шоке, не понимая, что делает.
Много чего думал. – А на самом деле?
Он покачал головой. – Не знаю.
И сейчас не знаю.
Ты здесь.
С тем самым ключом.
Но я не понимаю, что произошло.
Я вынула ключ из кармана.
Положила на стол между нами. – Я не помню, – сказала. – Ничего.
Все эти годы я жила в Виннице.
Работала бухгалтером в маленькой фирме, сидела с документами целыми днями.
Снимала квартиру – студию, комнату с кухней.
Меня звали Татьяна Сергеевна Кузнецова.
Документы оформили в две тысячи двенадцатом – через социальные службы.
Я тогда лежала в больнице в Кременчуге. – В Кременчуге? – Да.
Без памяти, без документов, без имени.
Врачи говорили: ретроградная амнезия, бывает после травм.
Может пройти, может – нет.
Не прошла.
Меня выписали через три месяца, дали временные документы, потом – постоянные.
Татьяна Кузнецова.
Дата рождения – примерная, определили по внешнему виду.
И всё.
Никто меня не искал.
Или искали не там.
Или под другим именем.
Алексей смотрел на меня, не моргая. – Кременчуг, – повторил. – Сто пятьдесят километров от Черкасс.
Ты была в ста пятидесяти километрах.
Всё это время. – Я не знала.
Не помнила.
А потом… привыкла.
Стала Татьяной.
Жила как Татьяна.
Работала как Татьяна.
Думала, что у меня никого нет.
Что я одна.
Что так было всегда. *** – Почему Кременчуг? – спросил он позже, когда мы допили чай и он заварил новый. – Как ты там оказалась? – Не знаю.
Врачи говорили: вас привезли с трассы.
Авария.
Машина столкнулась с грузовиком, водитель грузовика не пострадал, вызвал скорую.
Но документов при мне не было.
Ни сумки, ни телефона.
Ничего. – С какой трассы? – Не знаю.
Они не говорили.
Или говорили, а я забыла.
Первые недели в больнице – словно туман.
Обрывки.
Белый потолок, запах лекарств, чей-то голос: «Она пришла в себя».
Алексей молчал.
Смотрел в окно, на серое небо за стеклом. – Я должен был быть в той машине, – сказал внезапно. – С тобой.
Если бы не сдача заказа – поехал бы.
И, может, ничего бы не случилось.
Или случилось бы с нами обоими. – Это не ваша вина. – Твоя, – поправил он. – Не «ваша».
Мы женаты.
Даже сейчас – женаты.
Я не подавал на развод.
Не признавал тебя мёртвой.
Ждал.
Ждал.
Все эти годы.
Каждый день. – Почему? – спросила я.
Он повернулся.
Посмотрел на меня – прямо, без уклонов. – Потому что ты сказала: вернусь до ужина.
И я поверил.
Глупо, да?
Цепляться за слова.
Но я поверил. *** Он продолжал рассказ.
Я слушала, пила чай, листала папку с бумагами.
После аварии он не сдавался три года.
Объезжал больницы – сначала в области, потом в соседних регионах.
Показывал фотографию медсёстрам, врачам, санитаркам.
Кто-нибудь видел?
Кто-нибудь помнит?
Нет, нет, нет.
Потом – морги.
Раз в месяц, иногда чаще.
Смотреть на тела женщин подходящего возраста.
Каждый раз – страх: а вдруг это она?
И облегчение: нет, не она.
Живая, значит.
Где-то. – Наташа была маленькой, – сказал он. – Четыре года тогда, девятнадцать сейчас.
Она не понимала, почему мама не приходит.
Спрашивала каждый день: где мама?
Я говорил: мама уехала.
Мама скоро вернётся.
Потом перестала спрашивать.
Привыкла. – Она знает? – Знает.
Всё знает.
Когда подросла – я рассказал.
Показал папку.
Она плакала.
Потом злилась – на тебя, на меня, на весь мир.
Потом… приняла.
Как есть.
Он замолчал.
Потёр глаза – жест усталого человека, который давно не высыпается. – Она искала тебя сама, – добавил. – Когда научилась пользоваться интернетом.
Вбивала твоё имя, фамилию, фотографию загружала.
Ничего.
Потому что ты была Татьяной.
Другое имя, другая жизнь. – Мне жаль.
Глупое слово.
Пустое.
За что просить прощения – за аварию?
За амнезию?
За годы молчания, которые я не выбирала?
Алексей покачал головой. – Не за что.
Ты не виновата.
Виновата авария.
Виноват гололёд.
Виноват тот грузовик, который… – он осёкся. – Неважно.
