Я очнулась на скамейке.
Не могла вспомнить, как оказалась здесь.
Не понимала, где именно «здесь».
Голова кружилась, во рту стояла сухость.
Руки затекли из-за неудобного положения.
Первой мыслью было: надо подняться.
Второй — куда направиться?
В кармане куртки нащупала что-то твёрдое.
Ключ.
Обычный латунный с брелоком.
На картонной бирке адрес, написанный синей ручкой.
Город Черкассы.
Улица Кирова, дом двенадцать, квартира сорок семь.
Я покрутила ключ между пальцами.
Бирка пожелтела, края обтрёпались.
Старая.
Очень старая.
Почерк аккуратный, женский.
Не мой.
Или всё же мой?
Я не знала.
Документов при себе не было.
Телефона не было.
В кармане — сорок гривен мелочью.
И больше ничего, кроме ключа.
Я села и огляделась.
Небольшой сквер, три тополя, детская площадка с облезшей горкой.
Качели скрипели на ветру, хотя никого не было.
Утро.
Около восьми, может, девяти часов — солнце низко и холодно.
Март.
Это я знала точно: март, начало весны, когда снег уже грязный, а деревья ещё голые.
Я знала, что мне за сорок.
Я знала своё имя.
Меня звали Татьяна.
Пятнадцать лет меня так звали.
Но прошлой ночью мне приснился адрес.
Тот самый, что был на бирке.
Приснился так ясно, что я проснулась, словно с буквами на языке: «Кирова, дом двенадцать, квартира сорок семь».
И отправилась туда.
Как — не помню.
Зачем — не знаю.
Тело помнило путь, хотя разум этого не понимал.
Улицу Кирова я отыскала за двадцать минут.
Обратилась к женщине с сумкой-тележкой — она внимательно и оценивающе посмотрела на меня, как на бездомную.
Наверное, выглядела соответствующе: помятая куртка, растрёпанные волосы, глаза после бессонной ночи.
— Прямо, потом налево, мимо аптеки, — сказала женщина и быстро ушла.
Я направилась прямо.
Затем повернула налево.
Прошла мимо аптеки с зелёным крестом в окне.
Город казался одновременно незнакомым и в то же время не совсем чужим.
Что-то в очертаниях улиц, форме крыш, в запахе воздуха казалось верным.
Будто я когда-то здесь была.
Или жила.
Или просто проезжала.
Дом номер двенадцать оказался пятиэтажным — серый кирпич, зелёные балконы, на верёвках сушилось бельё, несмотря на холод.
Обычный дом.
Ничего особенного.
Таких можно найти в любом городе десятки, сотни.
В подъезде было темно и пахло деревом.
Стружкой, лаком, чем-то тёплым.
Я остановилась на первой ступеньке, глубоко вдохнула.
Сердце забилось быстрее — почему?
Не знаю.
Тело реагировало раньше, чем я успевала осознать.
Как будто этот запах что-то значил.
Что-то важное.
Лифт не работал — либо его не было вовсе.
Я поднялась пешком.
Считала этажи: второй, третий.
На третьем за дверью доносился звук телевизора — утренние новости, бубнящий голос диктора.
На четвёртом было тихо.
Квартира сорок семь.
Дверь коричневая, обитая дерматином, с латунными цифрами.
Замочная скважина старая, с потёртостями вокруг — сколько раз в неё вставляли ключ?
Тысячи?
Больше?
Я вынула ключ.
Руки не тряслись — это меня удивило.
Они должны были дрожать.
Чужая квартира, незнакомый город, ничего не помню.
Но руки оставались спокойными.
Ключ легко вошёл в замок.
Повернулся.
Щёлкнул.
Дверь отворилась.
Прихожая.
Узкая и тёмная.
Вешалка с куртками — мужская зимняя, женская осенняя меньшего размера, ярко-жёлтая, молодёжная.
Зеркало с трещиной в углу.
Тумбочка для обуви, на ней — фотография в рамке.
Я приблизилась.
Подняла рамку.
На фото женщина с маленькой девочкой.
Девочка смеётся, тянет руки к камере.
Женщина обнимает её за плечи, смотрит не в объектив, а на ребёнка.
Нежно, с теплом.
У женщины было моё лицо.
Моложе лет на пятнадцать.
Другая причёска — короче, темнее.
Но глаза, нос, форма губ — всё моё.
— Кто здесь? — раздался голос из комнаты.
Мужской.
Низкий, с хрипотцой на выдохе — словно у человека, который мало говорит и много молчит.
Я застыла.
Положила рамку обратно.
Не успела ничего ответить.
Шаги.
Тяжёлые, неровные.
В проёме возник мужчина.
Под пятьдесят, широкие плечи, короткая стрижка с сединой.
В домашней одежде — штаны, футболка, босые ноги.
Он шёл, слегка укорачивая шаг левой ногой — привычно, не морщась, как при старой травме.
И остановился.
Смотрел на меня.
Я смотрела на него.
Секунда.
Две.
Три.
Пять.
— Марина, — произнёс он.
Не вопрос.
Утверждение.
Будто был уверен.
Будто ждал.
— Меня зовут Татьяна, — ответила я. — Кажется.
Он шагнул вперёд.
Я отступила к двери, спиной к вешалке.
Куртки зашуршали за спиной.
Он остановился.
— Марина Сергеевна Петрова, — произнёс медленно, чётко, словно диктовал. — День рождения — четырнадцатое июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего.
Любишь кофе с корицей, не с сахаром.
Боишься пауков — не тараканов, не мышей, только пауков.
На правом запястье должна быть полоска от часов — ты никогда их не снимала, даже в душе.
Я посмотрела на своё запястье.
Задрала рукав.
Там была полоска.
Светлее остальной кожи.
Сантиметра полтора, может, чуть больше.
Часы я сняла три года назад — ремешок порвался, новые так и не купила.
Но след остался.
— Откуда вы это знаете?
Он не сразу ответил.
Прислонился к дверному косяку, словно ноги перестали держать.
Провёл рукой по лицу — жест усталый, старый.
— Я твой муж, — сказал он. — Алексей.
Алексей Петров.
Я искал тебя пятнадцать лет.
Его звали Алексей.
Он приготовил чай — крепкий, с сахаром, в больших керамических кружках.
Руки у него были крупные, жёсткие, с вкраплениями желтизны, как у тех, кто трудится с деревом.
Мы сидели на кухне.
Кухня была маленькой, шесть-семь метров.
Стол у окна, два табурета и один стул со спинкой — на него он посадил меня.
Холодильник работал ровно и тихо.
На подоконнике — засохшая фиалка в горшке, рядом — стопка газет.
В квартире пахло деревом — стружкой, лаком, чем-то сухим и тёплым.
Потом я поняла почему.
— Я работаю на мебельной фабрике, — проговорил Алексей, встретив мой взгляд. — Мастером.
Уже двадцать лет.
Стружка везде — в одежде, в волосах, в квартире.
Наташа говорит: папа, от тебя пахнет шкафом.
Я привык.
