Понедельник начался вовсе не с кофе. Первым, что ударило мне в нос, был чужой сладковатый парфюм в моей же прихожей.
В шесть сорок пять я уже стояла у плиты и венчиком взбивала яйца с молоком для омлета — именно такого, как любит Алексей: воздушного, с мелкими пузырьками, почти как суфле. В духовке тем временем поднималась творожная запеканка с изюмом. Он изюм терпеть не мог, но ел, потому что был воспитанным. А я всё равно её готовила, потому что мама когда-то внушила мне: если завтрак основательный, день сложится легче. Ерунда, конечно. Но привычки иногда крепче здравого смысла.
Щелчок замка пробился даже сквозь гул вытяжки. Сначала я решила, что это соседи опять что-то сверлят или двигают мебель. Но через секунду до меня дошло: ключ поворачивается в нашей двери. Именно в нашей. Не у соседей.
Валентина Павловна вошла почти беззвучно — так умеют только женщины на пенсии с безупречным слухом, железной дисциплиной и привычкой появляться там, где их никто не ждал. В одной руке она держала пакет с творогом, а на лице у неё было такое выражение, будто она застала меня за попыткой взорвать кухню.
— Доброе утро, Ириночка, — протянула она тем певучим голосом, от которого у меня каждый раз сводило челюсть, хотя знала я её всего четыре года. — Ты опять взбиваешь яйца металлическим венчиком? Сколько можно повторять: только деревянной лопаткой. Металл окисляется.
Я не ответила сразу. Мысленно досчитала до пяти. Потом заставила себя улыбнуться.
— Доброе утро, Валентина Павловна. Чай будете или кофе?
— Чай. Только не этот твой зелёный с жасмином. Нормальный чёрный. В банке с синей крышкой. Хотя нет, подожди… ты же наверняка опять всё переставила на свой лад.
Она направилась к кухонному шкафчику и застыла перед открытой дверцей. Я уже знала, что именно она увидела. Банки с крупами стояли ровной шеренгой, аккуратно выстроенные по алфавиту: гречка, манка, овсянка, перловка, рис, чечевица. Как солдаты перед строевым смотром.
— Я тут порядок навела, — сообщила она, даже не повернув головы. — У тебя гречка рядом с сахаром стояла. Это же негигиенично.
— Валентина Павловна, это моя кухня.
— Это квартира моего сына, Ириночка. И моя тоже. Я здесь зарегистрирована.
Вот так у нас происходило всегда. Возразить вроде бы нечего. Формально она действительно была здесь прописана. Формально жильё принадлежало ей. Формально мы с Алексеем жили у неё, хотя ремонт оплачивали мои родители, а ипотеку за новостройку для её сестры мы тянули из нашего общего семейного бюджета. Но кто, скажите, вспоминает о формальностях, когда речь заходит о семье?
Валентина Павловна уселась за стол и вынула из кармана халата маленький блокнот в кожаной обложке. Этот блокнот я знала слишком хорошо. В нём за последние три года были записаны почти все наши траты. Она вела этот учёт исподтишка, но я то и дело находила книжицу в самых странных местах: в ящике с полотенцами, под диванной подушкой, однажды — между кастрюлями.
— Ириночка, я хотела бы обсудить ваши семейные расходы.
— Алексей ещё спит. Может, подождём, пока он проснётся?
— Алёша на работе устаёт. Ему не до каждой мелочи. А мелочь, как известно, гривну бережёт.
Она раскрыла блокнот на странице, где торчала закладка в виде прошлогоднего календарика, и медленно повела пальцем по строчкам.
— Вчера, пока вы гуляли в парке, я зашла к вам в спальню. На тумбочке лежала коробка. Робот-пылесос. Я посмотрела цену в интернете. Шестнадцать тысяч восемьсот гривен. Ещё и в рассрочку.
Внутри у меня будто что-то лопнуло — и тут же закипело. Она заходила в нашу спальню. Без разрешения. Трогала наши вещи. Искала стоимость покупки в сети.
— Валентина Павловна, это наш с Алексеем бюджет. Мы оба зарабатываем. И если вы вдруг забыли, я ведущий маркетолог в крупной компании. Моя зарплата, между прочим, выше, чем у вашего сына.
— Вот именно! — она ударила ладонью по столу так, что чашки жалобно звякнули. — Тем более ты должна понимать цену деньгам! Я сорок лет на заводе спину гнула, чтобы купить Алёше эту квартиру! Сорок лет! А ты пришла на готовое и разбрасываешься деньгами, будто барыня. Пылесос за шестнадцать тысяч восемьсот, когда обычный за тысячу двести прекрасно убирает! Рассрочка! На пылесос!
Она поднялась из-за стола. Ростом Валентина Павловна была едва ли метр пятьдесят пять, но в тот момент мне показалось, что она стала выше кухонного шкафа.
— Я не желаю видеть тебя в нашей квартире, пока ты не извинишься. Перед деньгами. Перед трудом. Перед теми, кто всё это создавал.
В проёме кухни появился Алексей. В трусах и растянутой футболке с эмблемой какого-то рок-фестиваля. В руке он держал кружку с остывшим кофе — видимо, успел налить себе ещё до того, как решился зайти. Волосы торчали в разные стороны, глаза были сонные и растерянные.
— Мам, Ир, вы чего с самого утра?
Он перевёл взгляд с меня на мать, потом снова на меня. И замолчал. Просто стоял, как мальчишка, разбивший вазу и надеющийся, что взрослые его не заметят.
— Алёшенька, — голос Валентины Павловны мгновенно сделался тёплым, почти медовым, — иди поешь. Омлет остывает. Мы с Ириной всего лишь разговариваем о семейных делах.
— О каких делах? — он шагнул к столу, но мать почти незаметно, мягко и уверенно, заслонила ему дорогу.
— Женских. Тебе это ни к чему.
И он остановился. Просто остановился и опустился на табуретку у двери, будто его кто-то привязал невидимой верёвкой.
Я смотрела на него и ждала. Ну же. Скажи хоть что-нибудь. Скажи, что это наш дом. Скажи, что я могу покупать вещи на свои деньги. Скажи хотя бы одно слово.
Он молчал.
— Алёш, — тихо произнесла я, — ты слышал, что сейчас сказала твоя мама? Она выгоняет меня из дома, пока я не попрошу прощения за покупку пылесоса.
— Мам, ну зачем ты так… — пробормотал он, уставившись в кружку. — Ну пылесос же хороший. Удобный.
— Удобный?! — Валентина Павловна всплеснула руками. — Тебе удобно, что жена вытягивает из семьи деньги на свои капризы? Ты вообще представляешь, сколько стоил ремонт в этой квартире? Представляешь? А я представляю. Я каждую гривну посчитала. И этот итальянский унитаз за двадцать восемь тысяч, и ваши краны блестящие, как украшения. Я молчала! Думала, может, образумится. А теперь ещё робот-пылесос!
Она снова повернулась ко мне.
— Я сказала ясно: пока не извинишься, ноги твоей здесь не будет.
Я сняла фартук. Медленно. Очень медленно. Положила его на стол, потом подошла к крючку в прихожей и сняла связку ключей. На ней болтался брелок в виде Эйфелевой башни — Алексей привёз его мне из нашей первой совместной поездки в Париж. Пять лет назад. Тогда он ещё умел говорить своей матери «нет».
— Вот ключи, Валентина Павловна. Вам, наверное, так будет спокойнее.
Я бросила связку не на стол. На пол. Прямо перед её ногами.
— Ириночка, не устраивай сцен, — поджала она губы.
— Это не сцена. Это последовательность. Вы сказали, что моей ноги здесь не будет. Значит, я ухожу. В домашних тапках, кстати. Потому что даже нормально обуться мне не дали.
Я пошла в коридор. Алексей дёрнулся было следом, но мать поймала его за рукав.
— Алёша, пусть остынет. Женщине иногда нужно время, чтобы подумать.
Пока я натягивала тапки и открывала входную дверь, она что-то шептала ему уже в коридоре. Я не должна была слышать эти слова. Но услышала.
— Она тебя без гроша оставит, как твой отец меня оставил. Помнишь? Помнишь, как мы сидели без копейки, пока он по игорным залам таскался? Сниму я её с твоей шеи, Алёшенька. Сниму.
Дверь за моей спиной хлопнула.
В подъезде пахло кошками, пылью и старыми газетами. Я стояла в домашних тапках на холодном бетонном полу и смотрела на номер квартиры — сорок два. Моя любимая цифра. Дуглас Адамс когда-то написал, что это ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Любопытно, что бы он сказал о свекрови, которая пересчитывает деньги в чужой шкатулке.
Я сунула руку в карман домашних брюк и нащупала телефон. Ключей не было. Кошелька тоже. Только мобильный с двадцатью тремя процентами зарядки и банковская карта, которую я вчера вечером машинально положила в карман, когда выходила выбрасывать мусор. Спасибо этой дурацкой привычке.
Такси приехало через семь минут. Молодой водитель с дредами, от которого пахло вейпом, скользнул взглядом по моим тапкам, но промолчал. Просто уточнил адрес.
— Улица Строителей, дом восемь, — сказала я.
Это был адрес Натальи. Единственного человека, который мог увидеть меня на пороге в домашних тапках и не задавать идиотских вопросов.
Машина тронулась. За окном медленно плыли серые многоэтажки нашего спального района. Я смотрела на них и почему-то снова думала о крупах. Гречка, манка, овсянка, перловка, рис, чечевица. Валентина Павловна даже чечевицу переставила. Я её уже сто лет не варила, пакет стоял где-то в глубине шкафа. А теперь — пожалуйста, занял положенное место между рисом и ячневой крупой. По алфавиту.
А ещё я вспомнила о шкатулке с мелочью. Она лежала в спальне, в ящике с моим бельём. Я специально спрятала её туда, чтобы не покупать сигареты в моменты нервов: третий месяц пыталась бросить. Вчера там было примерно четыреста гривен мелкими монетами и купюрами. Утром, когда я открыла ящик, чтобы взять бельё, заметила: деньги разложены ровными стопками. Отдельно по двадцать гривен, отдельно по десять, отдельно по пять. Даже копейки собраны в маленькие аккуратные кучки.
Валентина Павловна пересчитывала мои деньги. Мои личные деньги из моей личной шкатулки. И сложила их столбиками.
Водитель с дредами включил какую-то тягучую музыку и сделал громче. Я прикрыла глаза.
Господи, как же я устала.
Наталья открыла дверь почти сразу. На ней был шёлковый халат, волосы ещё мокрые после душа, а в руке — чашка растворимого кофе.
— Тапки, — сказала она вместо приветствия. — Домашние. Синие. С вышитыми ромашками.
— Привет, — я вошла и опустилась на пуфик в прихожей. — У тебя сигареты есть?
— Ты же бросила.
— Передумала.
Она тяжело вздохнула, достала из кармана халата тонкую пачку и зажигалку. Я закурила прямо в прихожей. И мне было всё равно.
— Свекровь? — спросила Наталья, присев рядом на корточки.
— Она расставила мои банки с крупами в алфавитном порядке. Пересчитала мелочь в моей шкатулке. А потом выгнала меня из дома из-за того, что я купила робот-пылесос в рассрочку. Цитата: пока не извинюсь перед гривной.
Наталья тихо присвистнула.
— Мощно. А Лёша?
— Лёша стоял и смотрел в кружку с кофе. Как кролик на удава. Мама прошептала ему пару слов — и всё. Мужчина исчез. Осталась мебель.
— Так, подожди. Давай без скачков. Кофе будешь? Нормальный, зерновой, не эту бурду, — она кивнула на свою чашку. — И сигарету туши, они вонючие. Пошли на кухню.
Кухня у Натальи была крошечная, зато тёплая и какая-то настоящая. Она работала риелтором и вполне могла позволить себе жильё побольше, но всегда говорила, что в маленьких квартирах легче думать. И дышать. И жить тоже легче.
Я села за стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек, и рассказала ей всё с самого начала. Про омлет. Про банки. Про шкатулку. Про ключи, брошенные на пол. Про шёпот в коридоре.
— Стоп, — Наталья вдруг перестала усмехаться. — Она сказала: «сниму её с твоей шеи»? Именно так?
— Дословно.
— Ир, сейчас я скажу вещь, которая тебе не понравится. Но я риелтор, я такие семейные истории вижу почти каждый день. Ты уверена, что квартира вообще имеет отношение к Алексею?
Я сделала глоток кофе. Он был крепким, горьким и обжигал язык. Как раз то, что нужно.
— Она принадлежит его матери. Валентина Павловна приватизировала её в двухтысячных. Алексей там зарегистрирован.
— Регистрация не делает человека владельцем. Выписку из Государственного реестра вещных прав вы видели?
— А зачем? Мы же семья. Она много раз говорила, что квартира Алёшина. Что потом оформит на него. Что это его наследство.
— Говорила — это одно. Документы она показывала?
— Наташ, я не проверяла бумаги. Это как-то… некрасиво.
Наталья закатила глаза и потянулась за ноутбуком.
— Некрасиво — это лазить по чужим ящикам и пересчитывать чужую мелочь. А проверять документы перед тем, как вкладывать деньги в ремонт, — нормально. Диктуй адрес.
Я назвала адрес. Она открыла какую-то профессиональную базу, быстро ввела данные, подождала несколько секунд и вдруг наклонилась ближе к экрану.
— Ир… тут обременение.
— Что значит — обременение?
— Залог. Квартира заложена банку. Сумма — четыреста восемьдесят тысяч гривен. Кредитный договор оформлен в сентябре прошлого года. Собственник — Валентина Павловна Шубина. Единственный собственник. Алексей не совладелец. Он просто зарегистрирован.
У меня перед глазами на секунду потемнело. Сентябрь прошлого года. Именно тогда мы делали ремонт. Мои родители продали старую дачу и дали нам восемьсот тысяч гривен. Мы покупали итальянскую плитку, немецкую сантехнику, дубовый паркет. Валентина Павловна ходила по квартире, заглядывала в каждый угол и нахваливала: теперь, мол, жильё как конфетка. Внуку будет где ползать.
Внуку. Которого нет. И, кажется, уже не будет.
— Наташ, откуда у неё кредит? Зачем он ей? Она же пенсионерка, там доход смешной.
— Слушай, я не следователь, — Наталья медленно повернула ноутбук экраном ко мне, — но вариантов немного. Либо она взяла деньги под залог квартиры, чтобы закрыть чьи-то долги. Либо решила кому-то помочь. Либо у неё есть собственные планы на эту сумму. Но главное не это: если платежи сорвутся, под угрозой окажется сама квартира.