Это была схватка с почти религиозным поклонением матери, которое пустило корни в Викторе так глубоко, что любой факт, любое доказательство он воспринимал не как правду, а как оскорбление святыни.
С тех пор воздух в нашей квартире стал каким-то вязким, настороженным. Валентина Сергеевна вдруг сделалась приторно нежной. Теперь она обращалась ко мне не иначе как «Ириночка, солнышко», но за этой лаской я ясно видела другое: она следила за мной. За каждым шагом, каждым взглядом, каждым словом. Она поняла, что я уже не слепая. И решила ударить первой.
Накануне она как бы между делом сказала Виктору, что заметила меня у подъезда с каким-то мужчиной. Мужчиной оказался курьер, привёзший заказ. Сегодня она с мягкой улыбкой обронила, что я в последнее время «уж слишком часто задерживаюсь после работы». Всё это произносилось тихо, будто случайно, но я понимала: меня планомерно превращают в чужую в глазах собственного мужа. Валентина Сергеевна заранее готовила почву. Если я осмелюсь попросить её уйти, Виктор уже будет смотреть на меня как на неблагодарную, подозрительную и жестокую женщину. Она делала всё, чтобы в решающий момент он встал не рядом со мной, а перед ней.
Я сидела на кухне над давно остывшим чаем и смотрела на календарь. Три года. Целых три года моей жизни растворились в попытках не мешать, не раздражать, не требовать, не быть собой в собственной квартире.
Свекровь когда-то сказала, что останется у нас «ненадолго, пока всё наладится». Но это «ненадолго» растянулось в бесконечность, где для меня постепенно не осталось ни угла, ни голоса, ни права на спокойствие.
На следующий день я собиралась идти к нотариусу. Если Виктор не желал видеть очевидное, значит, мне нужно было предъявить ему правду так, чтобы отвернуться уже не получилось. Только один вопрос не давал мне дышать: а вдруг эта правда разрушит не власть Валентины Сергеевны над ним, а наш брак? Есть ли смысл бороться за человека, который позволяет своей матери вытеснять из его жизни жену?
Из соседней комнаты доносилось её тихое пение. Она напевала Виктору колыбельную из его детства. Ему было тридцать пять, но в её мире он по-прежнему оставался младенцем, которого нужно укачивать и оберегать. А я была всего лишь неприятной помехой в их безупречно устроенном союзе.
Эта война больше не пряталась под улыбками. Она переходила в открытую стадию. И я всё сильнее чувствовала: пленных здесь не оставляют.
Первые два года я жила, как будто дала себе приказ терпеть. Третий год прошёл в состоянии затяжного холода, когда все улыбались, но каждый жест резал по живому. А последняя неделя окончательно превратила нашу квартиру в поле боя. Дом, который должен был быть нашим семейным убежищем, стал похож на судебный зал, где приговор мне вынесли ещё до того, как дали слово.
Валентина Сергеевна почувствовала, что её положение пошатнулось. После моего вопроса про плитку она резко изменила поведение. Она уже не просто изображала заботливую помощницу. Теперь она начала демонстративно слабеть прямо на глазах у сына.
— Ох, что-то сердце сегодня прихватывает, — едва слышно говорила она, хватаясь за дверной косяк именно в тот миг, когда в замке поворачивался ключ Виктора. — Наверное, нервы… Вчера Ириночка так на меня посмотрела, будто я здесь совсем лишняя.
Виктор переступал порог уже заранее напряжённым. Его взгляд больше не был взглядом мужа, который любит. Он смотрел на меня как на человека, способного обижать беспомощную женщину. Любая моя фраза проходила через невидимый фильтр. Любое молчание становилось уликой.
— Почему ты промолчала, когда мама спросила насчёт ужина? — прошипел он мне однажды в ванной, чтобы она не услышала.
— Потому что я в этот момент говорила по рабочему телефону, Виктор!
— Можно было на минуту отвлечься. Ей важно чувствовать внимание. Ей и так нелегко.
Нелегко. Это слово поселилось в нашем доме и стало оправданием всему. Ей было нелегко дышать, нелегко ходить, нелегко волноваться, нелегко ждать, когда наконец завершится тот самый ремонт, который почему-то тянулся без конца.
В субботу я решилась на то, что откладывала два года. Поехала по адресу её квартиры. Я давно знала, где она находится, но Валентина Сергеевна каждый раз отговаривала меня одними и теми же словами: «Не надо туда ездить, Ириночка, там сейчас всё вверх дном, пыль столбом, рабочие никого не пускают».
Я остановилась перед обычной пятиэтажкой в спокойном районе. Поднялась на третий этаж и нажала звонок.
Дверь распахнула молодая женщина в домашнем халате. Где-то внутри квартиры звонко смеялся ребёнок. Ни запаха ремонта. Ни строительной пыли. Ни мешков со смесью. Ни сердитых прорабов, которые якобы охраняли развороченное жильё.
— Вы к кому? — настороженно спросила женщина.
— Я… по поводу квартиры, — выдавила я. — Скажите, вы давно здесь живёте?
— Уже три года, — ответила она и улыбнулась. — Почти сразу после того, как хозяйка, Валентина Сергеевна, переехала к детям. Нам очень повезло: она приятная женщина, цену ни разу не поднимала. Только просила квитанции отдавать ей лично, возле метро.
В этот миг внутри меня будто всё покрылось льдом. «Приятная женщина» три года спокойно получала деньги от жильцов, а параллельно вытягивала средства из бюджета сына на бесконечный вымышленный ремонт. Это уже не было капризом пожилой матери. Передо мной открылась продуманная схема — аккуратная, удобная и построенная на вранье.
Домой я возвращалась в странном, почти звенящем спокойствии. Злости уже не осталось. Было только ясное понимание: сегодня всё закончится. Так или иначе, но закончится.
На кухне царила почти праздничная домашность. Валентина Сергеевна хлопотала у плиты и выкладывала на тарелку румяные пирожки. Виктор сидел за столом, уткнувшись в планшет, будто ничего не происходило. Эта картинка была такой приторно идиллической, что к горлу подкатила тошнота.