— Пара часов, Тама.
Просто нужно расставить посуду и нарезать салат.
Тамара понимала: это означало задержаться до полуночи.
Она стояла у подъезда свекрови, крепко сжимая в руках пакет с пирожками и банку малинового варенья.
Ветер Коблево развевал края её пальто.
Можно было развернуться.
Сесть в маршрутку.
Отправиться домой, где ждали недочитанная книга и тишина.
Но вместо этого она нажала кнопку домофона.
Квартира встретила её запахом варёных яиц, кошачьего лотка и духов «Красная Москва» — тех самых, что Людмила Ивановна носила последние тридцать лет.
В прихожей на вешалке не было ни одного свободного крючка: пальто, куртки, мужской пиджак, забытый ещё при жизни свёкра. — Ну здравствуй, Тама, — проговорила свекровь, чмокнув воздух у её щеки. — Зачем сумку тащишь?
Я же говорила — всё есть.
Тамара протянула пакет.
Людмила Ивановна заглянула внутрь, хмыкнула и, не произнеся ни слова, понесла его на кухню.
Тамара последовала за ней.
И остановилась у порога.
В раковине лежало одиннадцать тарелок с засохшими остатками вчерашнего ужина.
На подоконнике — гора немытых овощей: пять морковок, кочан капусты, картофель с проросшими глазками.
На столе — три килограмма сырой говядины в эмалированной миске, хлеб, требующий нарезки, и фартук.
Вынутый.
Разложенный.
Ожидающий её. «Посуду расставить и салатик нарезать». — Ну давай, начни с картошки, — сказала Людмила Ивановна, направляясь в комнату. — Я пока новости посмотрю, там про пенсии что-то говорили.
Тамара взяла нож.
Она чистила картофель и считала.
Двадцать три года.
Столько она была замужем за Алексеем.
Столько раз приходила «на пару часов» — на дни рождения, Новый год, Пасху, просто так, когда соскучится.
И каждый раз уходила после полуночи, с ноющей спиной и потрескавшимися от воды руками.
Кожура падала в пакет — длинными, аккуратными лентами.
Мама когда-то учила: чем тоньше срезаешь, тем меньше выбрасываешь.
Тамара срезала почти прозрачно.
Идеально.
Как всё, что она делала в этом доме.
Из комнаты доносился голос телеведущего.
Людмила Ивановна что-то вслух комментировала, не заботясь о том, слышит ли кто.
Тамара переключилась на морковь.
Тёрка впивалась в пальцы — старая, с погнутыми зубцами, которую давно следовало выбросить.
Но свекровь ничего не выбрасывала. «Ещё послужит».
В этом доме всё должно было служить до конца. — Тама, ты лук не крупно режешь? — Людмила Ивановна заглянула на кухню, не заходя внутрь. — Гости не любят крупный лук. — Мелко. — Ну смотри. — Она исчезла.
Через минуту вернулась: — И яйца не кроши, аккуратненько надо.
Ты же умеешь. — Умею.
Ещё через пять минут: — Там бы полы протереть, с утра натоптали.
Я бы сама, но сама понимаешь — возраст.
Тамара посмотрела на свекровь.
На её прямую спину, руки без единого признака артрита, ноги в аккуратных домашних туфлях.
В свои семьдесят пять Людмила Ивановна была крепче многих пятидесятилетних. — Сейчас, — ответила Тамара.
Она достала тряпку из-под раковины.
Ведро.
Набрала воды.
Опустилась на колени.
Линолеум был холодным.
Колени сразу закололи — после операции три года назад левое так и не восстановилось полностью.
Врач советовал: не перегружать.
Она кивала.
Но всё равно перегружала.
