Когда дверь за нашей единственной дочерью, отправившейся в новую жизнь, закрылась, наш дом превратился в мрачное, пустое пространство.
Мы с мужем стали чужими людьми, вынужденными делить одно жильё и раздражёнными даже от звука шагов друг друга.
Я была убеждена, что это конец, но судьба приготовила испытание, которое изменило всё кардинально. *** Я смотрела на широкую спину мужа и чувствовала, как внутри нарастает глухая, вязкая злость.
Он просто сидел.
Просто ел суп.
Громко, с этим нестерпимым хлюпаньем. — Можешь есть потише? — не выдержала я, бросив полотенце на стол. — Как будто свинья в корыте, честное слово!
Александр медленно обернулся.
В его глазах, когда-то любимых, теперь читалось лишь раздражение. — А ты не могла бы хотя бы пять минут не пилить меня? — огрызнулся он, откладывая ложку. — Оля уехала неделю назад, а ты уже превратилась в мегеру. — А при чём тут Оля? — взвизгнула я. — Посмотри на себя!
Ты даже доброго слова не скажешь.
Приходишь, утыкаешься в телевизор и молчишь.
Мы словно соседи в коммуналке! — А о чём с тобой говорить, Татьяна? — он встал, с грохотом отодвинув стул. — О ценах на гречку?
Или о том, что у Любки с третьего этажа зять пьёт?
Мне скучно, понимаешь?
Меня тошнит!
Он вышел из кухни, даже не убрав за собой тарелку.
Я осталась одна.
В тишине, звонкой в ушах.
Двадцать три года.
Мы прожили вместе двадцать три года.
Воспитывали дочь, экономили на отпусках, чтобы купить ей квартиру, строили планы…
А теперь Оля вышла замуж и переехала в Одессу.
И оказалось, что между нами с Александром больше ничего не осталось.
Нить порвалась.
Мы превратились в двух чужих в трёхкомнатной квартире, которая вдруг стала слишком большой и пустой.
Вечером он постелил себе в зале. — Я там спать буду, — пробурчал он, проходя мимо спальни с подушкой под мышкой. — Храплю, тебе мешаю.
Да и сериал досмотреть хочу. — Ну и уходи! — крикнула я ему в спину, сдерживая слёзы. — Лучше вообще не возвращайся!
Он не ответил.
Лишь дверь за ним скрипнула.
Я легла в холодную постель и впервые за много лет подумала: «Зачем мне всё это?
Разведусь.
Честное слово, разведусь.
Мне сорок пять, я ещё могу жить для себя». *** Осень в этом году выдалась очень неприятной.
Дождь лил уже третий день подряд, превращая двор в грязную кучу слякоти.
Я шла с работы злой, промокшая до нитки.
Зонт сломался от сильного ветра ещё на остановке, а автобус уехал прямо перед носом.
Подходя к подъезду, я услышала писк.
Тонкий, почти неразличимый звук, словно плакал ребёнок.
Или умирала птица.
Я остановилась.
Прислушалась.
Шум доносился от мусорных контейнеров. — Господи, кому там опять неймётся… — пробормотала я, но ноги сами повели меня к бакам.
В грязной картонной коробке из-под бананов, наполовину наполненной водой, сидело Нечто.
Грязный, слипшийся комок шерсти.
Один глаз был покрыт гноем, ухо порвано.
Он дрожал так сильно, что коробка вибрировала. — Ты чей такой? — спросила я, наклоняясь.
Котёнок поднял на меня один здоровый глаз.
В нём читалось столько отчаяния и мольбы, что у меня захватило дыхание.
Он попытался мяукнуть, но вышел лишь сиплый хрип.
Я не помню, как схватила этот грязный комок.
Не помню, как прижала его к своему новому пальто, не обращая внимания на пятна.
Влетела в квартиру, запыхавшись.
Александр стоял в коридоре, собираясь в гараж.
Увидев меня, он застыл. — Где ты была?
И… что это у тебя в руках за мерзость? — его лицо исказилось от отвращения. — Это не мерзость, — выдохнула я, разуваясь. — Это кот. — Какой кот, Татьяна? — взревел он. — Ты с ума сошла?
