На длинной столешнице стояла высокая ваза с гладиолусами, рядом были сложены классные журналы, а в углу сипло потрескивал старый электрический чайник. Тамара Николаевна, заведующая хозяйством, сидела с покрасневшими глазами и всё время теребила край платка. Бухгалтер молча перебирала ручки, перекладывая их с места на место. Валерия Сергеевна, классная руководительница Дарьи, устроилась ближе к окну, держа журнал на коленях так крепко, словно ещё не успела выйти из режима уроков и отчётов.
Когда в учительскую вошёл Анатолий, директор поднялся со своего места.
На Анатолии была всё та же серая куртка.
Полтава заметил это мгновенно. На короткое мгновение он сбился, будто эта деталь нарушила заранее приготовленную речь. Но почти сразу взял себя в руки и заговорил ровным, выверенным тоном — тем самым, которым обычно стараются приглушить чужую правоту и вернуть разговор в безопасные рамки.
— Коллеги, сегодня утром у нас случилось неприятное недоразумение. Мы собрались, чтобы спокойно всё прояснить, снять лишнее напряжение и не позволить ситуации обрасти неверными выводами.
Анатолий молча положил на стол синюю папку.
— Внутри — все перечисления на нужды школы за последние три года, — произнёс он. — Двадцать четыре окна. Спортивный зал. Актовый зал. Маты. Следующий платёж должен был составить двести семьдесят две тысячи гривен — на крышу и компьютерный класс. Этого перевода не будет.
В учительской будто выключили звук.
Первой к папке потянулась бухгалтер. Она раскрыла её, быстро пролистала несколько страниц, потом взяла письмо, которое передала Нина, и стала читать. С каждой строкой её губы двигались всё медленнее.
— Подождите, — тихо сказала Тамара Николаевна. — Это… всё перечисляли вы?
— Да.
— И окна?
— Да.
— И спортзал тоже?
— Тоже.
Валерия Сергеевна подняла взгляд на директора. Утром, на линейке, она промолчала. Теперь это молчание стояло у неё в горле тяжёлым комом, куда болезненнее любого выговора от завуча.
Полтава так и не сел. Он упёрся ладонями в край стола и сказал:
— Реакция несоразмерная. Нельзя из-за одного организационного момента ставить под удар интересы детей.
Анатолий посмотрел на него без раздражения, почти спокойно.
— Утром вы сказали: «Уберите его из первого ряда». Вот это и был ваш организационный момент.
— Я не знал, кто вы такой.
— Утром это не должно было играть никакой роли.
Председатель попечительского совета, полный мужчина в очках, забрал у бухгалтера письмо и перечитал его уже сам, медленно, строка за строкой.
— Максим Дмитриевич, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от бумаги, — вы хотите сказать, что за всё это время ни разу не спросили, кто закрывает половину хозяйственных проблем вашей школы?
— Деньги поступали через фонд, — ответил директор. — По документам всё проходило правильно.
— Я сейчас не о документах говорю. Я о здравом смысле.
Заместитель директора попыталась вставить своё слово:
— Никто Анатолия Павловича из школы не выгонял. Его просто попросили перейти туда, где стояли родители.
— За ограждение, — негромко сказала Валерия Сергеевна.
Все разом повернулись к ней.
Она на секунду опустила глаза, но затем заговорила твёрже:
— Девочка была рядом с дедушкой. Он никому не мешал. Потом его отодвинули только потому, что он выглядел не так, как директор хотел видеть в первом ряду. Я это видела.
Полтава резко повернул голову.
— Валерия Сергеевна, сейчас не время для оценочных суждений.
— Это не оценка, — ответила она. — Это то, что произошло утром.
Тамара Николаевна снова листала документы, уже не скрывая растерянности.
— Господи… Вот акт по окнам. А вот пол в спортзале. Так это вы тогда людей прислали, когда после ливня у нас потолок в малом коридоре потёк?
— Я.
— И ни слова никому не сказали.
— Не сказал.
Председатель попечительского совета сложил письмо пополам и положил перед собой.
— Что нужно сделать, чтобы платёж всё-таки состоялся?
Этого вопроса ждали все, хотя никто не решался произнести его первым. Бухгалтер уже мысленно считала образовавшуюся дыру в смете. Тамара Николаевна понимала, что зиму с такой крышей школа может не выдержать. Директор надеялся, что разговор наконец перейдёт в привычную плоскость: условия, договорённости, компромисс.
Анатолий ответил не сразу.
— Сейчас — уже ничего.
— То есть вы окончательно отказываетесь? — уточнил председатель.
— Я не хочу закрывать деньгами то, что сегодня утром показали ребёнку. Она должна была увидеть школу. А увидела совсем другое.
Полтава выпрямился ещё сильнее, будто пытался одним только видом вернуть себе прежнюю власть над комнатой.
— Из-за вашей личной обиды пострадают дети.
— Из-за моей обиды? — переспросил Анатолий. — Нет. Из-за вашей привычки считать, что человека можно отодвинуть к забору, если он выглядит не так, как вам удобно.
Директор уже открыл рот, чтобы возразить, но председатель попечительского совета не дал ему заговорить:
— Завтра в девять утра проведём внеочередное заседание. По сегодняшнему случаю и по работе школы с попечителями. Мне не нравится, что школа не знает в лицо людей, которые ей помогают. И ещё меньше мне нравится, что директора сначала волнует вид куртки, а уже потом — лицо человека.
После этих слов обсуждать стало нечего. Разговор закончился не точкой, а последствиями, которые уже нельзя было отменить.
Анатолий закрыл папку.
Когда он вышел в коридор, следом за ним почти сразу поспешила Валерия Сергеевна.
— Анатолий Павлович.
Он остановился.
— Простите меня, — сказала она. — Я должна была подойти к вам ещё утром.
Он устало посмотрел на неё.