Он был повсюду.
Он проникал под ватник, въедался в кости, превращал выдыхаемый пар в ледяное облачко, которое, казалось, застывало в воздухе и тихо оседало на землю.
Январь 1942 года не щадил город на Неве, измученный длительной блокадой и голодом.
Молодая женщина по имени Тамара, закутанная в изношенный платок, спешила по заснеженной улице, крепко сжимая в кармане ценную находку – две карточки на хлеб.
Сегодня и завтра.
Послезавтра – эвакуация.
Эта мысль согревала ее лучше любой печки, даря хрупкую, но столь необходимую надежду на спасение.
В ее потрепанной сумочке лежали два крошечных, почти невесомых кусочка хлеба, каждый весом сто двадцать пять грамм.
Она уже представляла, как вернется в свою холодную комнату, разожжет ту самую печурку, которую когда-то выменяла у старого печника на полкомода книг, вскипятит воду и бросит в нее щепотку оставшегося заваренного чая и последний, крошечный кусочек сахара.
В мыслях она уже ощущала этот обжигающий, сладкий глоток, согревающий тело изнутри.
Она израсходовала на дрова почти половину своей мебели, но упорно держалась за жизнь с упорством, которое сама в себе не ожидала.
Где-то за кольцом блокады сражался ее возлюбленный, и мысль о нем придавала ей силы.
Внезапно пронзительный, ледяной вой сирены прорезал морозный воздух.
Воздушная тревога.
Не раздумывая, она ринулась к знакомому темному входу в ближайшее бомбоубежище.
Спустившись по покрытым льдом ступеням в сырой, пропитанный сыростью и страхом подвал, она услышала быстрые шаги позади.
Вскоре помещение наполнили тени – бледные, испуганные люди.
Прислонившись к холодной кирпичной стене, она наблюдала, как один из мужчин дрожащими руками зажег свечу.
Ее мерцающий свет выхватывал из темноты испуганные лица.
Кто-то тихо шептал молитву, кто-то крестился, услышав первые глухие разрывы совсем близко, над головой.
И вдруг все, словно по сигналу, повернулись к тихому, едва уловимому стону, доносившемуся из самого темного угла.
Тамара первая приблизилась и остановилась.
На голом цементном полу, свернувшись от боли, лежала молодая женщина, прижимая к остывающей груди маленькую девочку около трех лет.
Глаза женщины были закрыты, а лицо покрывал иней. — Матерь Божья, это же наша Ирина! — воскликнула пожилая женщина, пробираясь сквозь толпу. — Неужели после вчерашнего налета она осталась тут?
Ирина, вставай, твоя дочка стонет, слышишь? — Она не слышит, — тихо, почти беззвучно прошептала Тамара, опускаясь на колени. — Ее уже ничто не разбудит.
Женщина, крепко держащая ребенка, была мертва.
Но девочка, закрыв глаза, еще дышала.
Ее слабый, прерывистый стон напоминал писк замерзающего птенца.
Тамара ощутила, как по щекам катятся горячие, жгучие слезы, которые мгновенно замерзали на коже.
Неужели эта маленькая жизнь, пережившая столько, обречена?
С трудом разжав окоченевшие пальцы матери, она аккуратно подняла на руки легкую, словно пушинка, девочку.
Сердце разрывалось от боли и сострадания.
Сколько таких же крошечных, изможденных душ ежедневно оставались сиротами в этом ледяном аду? — В приемник ее, детский приемник, — покачала головой седая женщина. — Ирина Петрова, моя соседка.
Муж на фронте, одна с дочуркой осталась.
На хлебозаводе работала, поэтому не эвакуировалась.
И даже это не спасло… Видать, сил не осталось.
Ты, дочка, отнеси ее по адресу. — А как зовут девочку? — спросила Тамара, прижимая к себе холодное тельце. — Анастасия.
Три года ей исполнилось в ноябре, пятнадцатого числа.
Я ей бантики подарила, остались от внучки… Голос диктора, объявлявшего об окончании воздушной тревоги, прозвучал неожиданно, хотя грохот разрывов стих уже полчаса назад.
Люди, молча и устало, начали покидать подвал.
А Тамара все стояла, крепко прижимая к себе ребенка, и в ее душе бушевала настоящая буря.
Детский приемник… Переполненность, тиф, голод… Была ли у этой малышки хоть малейшая надежда пережить до следующей эвакуации?
Девочка слабо пошевелилась, ее длинные ресницы задрожали, стон стал чуть громче.
В этот момент сердце Тамары дрогнуло.
Она приняла решение, самое важное в своей жизни.
Она пойдет на риск.
Она подарит этому ребенку шанс.
Иначе совесть не позволит ей жить спокойно никогда.
Вернувшись в пустую квартиру, она быстро растопила печурку, бросив в нее последние щепки, и поставила на огонь чайник с заиндевевшими стенками.
Пока вода закипала, она достала свой скудный паек.
Вскипятив воду, она заварила последние крупинки чая, растворила в кружке драгоценный сахар и, зачерпывая жидкость чайной ложечкой, с невероятной осторожностью поила теплой, сладкой влагой полуоткрытый ротик малышки.
Затем так же медленно, маленькими кусочками, накормилa ее половиной своего хлеба.
Голод в ее собственном желудке вызывал острую, мучительную судорогу, но второй кусок она отложила.
Утром ей предстояло есть в заводской столовой пустую баланду, и это служило оправданием.
Суп!
Эта мысль ударила, словно молния.
Ее соседка, добрая душа, подрабатывала на кухне, где готовили пищу для инвалидов, и иногда приносила немного похлебки домой – это была новая валюта в мире, где деньги утратили ценность.
