Денис вернулся из банка поздним вечером.
Он долго стоял в дверях.
Я заметила, как он смотрит на меня.
Но уже не так, как раньше — без хмурости и отстранённости.
Иначе. — Я твой должник, — произнёс он. — Мы в браке, — ответила я, удивившись своим словам. — Общее хозяйство.
Он улыбнулся.
Первый раз за четыре месяца.
Коротко, почти незаметно.
Сморщились уголки глаз.
Но улыбка была искренней.
И я поняла, что отвечаю ему улыбкой в ответ.
На шестом месяце меня уволили.
Позвонили из Киева.
Раннее утро.
Голос начальника — холодный и деловой.
Никаких эмоций. — Марина, мы ценим твой вклад.
Но работа в удалёнке не подходит.
Нужен человек на месте.
В офисе.
Каждый день. — Я могу вернуться через полгода, — сказала я.
Сама не верила своим словам. — Сейчас нужен сотрудник.
Извини.
Я повесила трубку и несколько минут сидела неподвижно.
Десять лет карьеры.
Директор по маркетингу.
Команда, проекты, клиенты.
Всё, чем гордилась.
А теперь — ничего.
Думала, что это конец.
Что мир рухнет.
Что я перестану дышать.
Но не умерла.
Мир не рухнул.
Дышать было возможно.
Странно, но стало даже легче.
Больше не нужно было ездить в Звенигородку каждый день.
Не нужно было притворяться, что я всё ещё часть того мира.
Не нужно было рваться между двумя жизнями.
Теперь я вела соцсети фермы.
Отвечала на заказы утром, когда на холме за домом ловился сигнал.
Поднималась туда с кружкой чая, садилась на старый пень, проверяла сообщения.
Всё остальное время жила здесь.
По-настоящему.
Людмила Ивановна, соседка, взялась учить меня печь хлеб.
Ей было шестьдесят семь.
Маленькая, худенькая, с острым языком и добрыми глазами. — Ты же совсем ничего не умеешь, деточка! — качала она головой. — Как так можно?
Чему вас в городе учат? — В Киеве всё можно купить, — оправдывалась я. — Купить! — она фыркнула. — Это ли хлеб?
Вата с химией!
Разве такое можно есть?
Я сожгла три буханки.
Первую — отвлеклась на телефон.
Вторую — ошиблась с температурой.
Третью — просто так.
Четвёртая получилась.
Кривая, немного подгоревшая с одного бока.
Но румяная.
Пахла так, что кружилась голова.
Запах детства.
Бабушка пекла такой же.
Денис ел молча.
Отломил кусок, макнул в мёд.
Жевал сосредоточенно.
Потом сказал: — Нормально.
От него это звучало как три звезды Мишлен.
Я рассмеялась.
Впервые за долгое время — искренне, от всего сердца. — Спасибо за высокую оценку, маэстро.
Он посмотрел на меня.
Глаза стали теплее.
И тоже улыбнулся.
Прошёл ещё месяц.
Седьмой.
Вечером мы сидели на крыльце.
Уже не как враги.
Не как соседи по коммуналке.
Как-то иначе.
Как люди, привыкшие друг к другу.
Молчали, но молчание больше не было тяжёлым.
Оно стало уютным.
Как старое одеяло. — Почему ты согласился? — спросила я. — Правда.
До сих пор не понимаю.
Денис долго смотрел в темноту.
Звёзды здесь были ярче, не то что в Киеве.
Млечный Путь виднелся белой полосой через всё небо. — Нина Петровна была мне как мать, — сказал он наконец.
Голос был тихим, необычно мягким. — Моя мать умерла, когда мне было двадцать.
Рак.
Быстро сгорела, за три месяца.
Отец через год.
Сердце не выдержало.
Он помолчал. — А твоя бабушка подобрала меня.
Я приехал сюда десять лет назад.
Сломленный, злой, ничего не понимающий.
Она кормила меня пирогами.
Лечила, когда болел.
Слушала, когда нужно было выговориться.
Просто была рядом.
Я вспомнила.
Бабушка всегда умела слушать.
А я всё время торопилась.
Бежала, летела, неслась куда-то.
Некогда, ба, прости.
Работа, дедлайн, совещание. — А ты ей? — Я чинил крышу.
Колол дрова.
Возил в больницу, когда нужно было.
Последние два года сидел с ней, когда ей было плохо.
Она боялась быть одной по ночам.
Говорила — темнота давит.
Горло сжималось так, что дышать становилось трудно.
Я не знала.
Ничего не знала. — Я не знала, — прошептала я. — Она не хотела тебя беспокоить.
Всё говорила — Марина занята.
Марина работает.
Марина умная, Марина пробьётся.
Она тобой гордилась.
Очень.
Он помолчал. — Но боялась, что ты забудешь, зачем живёшь.
Я не могла смотреть на него.
Потому что он видел то, что я не хотела признавать в себе.
Бабушка звала меня.
Каждый год. «Приезжай, Марина.
Хоть на недельку.
Хоть на выходные.
Соскучилась».
А я приезжала на два дня.
Раз в год.
И всё время смотрела в телефон.
Отвечала на письма, согласовывала макеты.
Очень важные макеты.
Очень важные письма.
Я променяла её на карьеру.
На должность.
На ипотеку.
На фотографию в корпоративном журнале.
И даже на похороны не успела.
Слёзы потекли сами собой.
Я не плакала десять лет.
Даже когда Алексей ушёл.
Даже когда провалила важный проект.
Держалась, сжимала зубы.
Сильные не плачут.
А тут не могла остановиться.
Рыдала, как ребёнок.
Некрасиво, с всхлипами и соплями.
Денис ничего не сказал.
Не стал утешать, не стал давать советы.
Просто сел рядом.
Его плечо было тёплым и надёжным.
Мы так и просидели до темноты.
Молча.
Но это молчание было другим.
В нём было что-то важное.
Что-то, для чего я не находила слов. *** На девятом месяце приехал Алексей.
Я увидела его машину издалека.
Чёрный внедорожник, блестящий и нелепый на просёлочной дороге.
Он вышел в светлом пальто и кожаных ботинках.
Красивый.
Уверенный.
Пахнущий дорогим парфюмом.
Идеальный.
Таким я его помнила.
Мы расстались два года назад.
Он выбрал другую. «Перспективнее», как он тогда сказал.
Дочь какого-то депутата.
Связи, возможности, карьерный рост.
Я пережила.
Справилась.
Забыла.
Или думала, что забыла. — Марина, — он улыбнулся своей фирменной улыбкой.
Белые зубы, ямочки на щеках.
Когда-то от этой улыбки у меня подкашивались ноги. — Ты прекрасно выглядишь.
Врал, конечно.
Я была в старых джинсах и растянутом свитере.
Волосы собраны в хвост.
Никакого макияжа. — Что ты здесь делаешь? — спросила я. — Узнал про твою ситуацию.
Через общих знакомых.
Тамара рассказала.
Тамара.
Предательница.
Я решила мысленно отметить — поговорить с ней потом.
Алексей оглядел двор.
Кур, копающихся в земле.
Козу у забора, жующую траву.
Развешанное бельё на верёвке.
Покосившийся сарай. — Это унизительно, — сказал он. — Ты же понимаешь? — Что тебе нужно, Алексей? — Я пришёл тебя спасти.
