Я стояла у покосившейся калитки и не могла решиться войти.
Петли, покрытые ржавчиной, пронзительно заскрипели, когда я прикоснулась к дереву.
Дом бабушки.
Теперь уже пустующий.
Прошло две недели с тех пор, как похоронили её.
Я не успела.
Сначала командировка в Одессе, затем отчёт для совета директоров, потом ещё какие-то важные дела.
Всегда находилось что-то важнее.
Важнее мамы, которая меня вырастила.
Важнее единственного человека, кто любил меня просто так.
Телефон в руке пытался поймать сеть.
Появилась одна палочка.
Исчезла.
Потом снова одна.
И опять пропала.
Я сразу же попыталась переместиться чуть левее.
Потом вправо.
Ничего не помогало.
Вокруг царила такая гробовая тишина, что звенело в ушах.
В воздухе смешивался запах сена и навоза.
Я поморщилась.
В детстве этот аромат ассоциировался у меня с летом, каникулами, свободой.
Бабушка будила меня рано, и мы шли кормить кур.
Я смеялась, когда они толкались у моих ног.
А теперь этот запах казался чужим, неприятным.
Деревенским.
На крыльце сидел мужчина.
Я видела его на похоронах.
Тогда прилетела всего на полдня, на поминках не осталась.
Нужно было возвращаться на совещание.
Он что-то ремонтировал, не поднимая головы.
Руки у него были крупные, загрубевшие от тяжёлой работы.
Он молча кивнул, когда я прошла мимо.
Даже не взглянул в мою сторону.
В доме пахло пылью и чем-то заброшенным.
Тишина.
Пустота.
Часы на стене остановились.
Бабушка всегда заводила их по воскресеньям.
Теперь некому это делать.
На комоде стояли две фотографии.
Моя — школьная, с косичками и глуповатой улыбкой.
И бабушкина — молодая, в цветастом платке, смеющаяся.
Мне на той фотографии было четырнадцать.
Я только что похоронила родителей.
Только что переехала к бабушке.
На снимке я улыбалась, хотя внутри всё болело.
Бабушка тогда говорила: «Улыбайся, Марина.
Улыбка — это сила».
Стекло было идеально чистым.
Бабушка протирала его каждый день.
Я знала это.
Все восемнадцать лет, что прошли с той фотографии.
И от осознания этого стало так противно, что хотелось выйти обратно.
Но я осталась.
Я же приехала разбирать вещи.
Директор по маркетингу крупного киевского агентства.
Тридцать два года.
Своя квартира в ипотеку.
Машина в кредит.
Всё, как положено.
Всё, как надо.
Только бабушку похоронили без меня.
На следующий день нотариус вызвал меня в Звенигородку.
Три часа на автобусе в одну сторону.
Автобус был старым, дребезжащим, пах соляркой.
Я сидела у окна и смотрела на поля.
Жёлтые, бескрайние, унылые.
Небольшой кабинет, пыльные папки, запах старой бумаги.
Нотариус был немолодым, в очках с толстыми стеклами.
Он смотрел на меня поверх них. — Ольга Викторовна Новикова?
Я кивнула. — Завещание вашей бабушки, Нины Петровны Ковалёвой.
Он зачитывал сухим голосом.
Дом, участок, сбережения.
Один миллион восемьсот тысяч гривен.
Я мысленно подсчитала: это почти вся моя киевская ипотека.
Можно закрыть её и вздохнуть свободно.
А потом он произнёс условие.
Я должна прожить в этом доме один год.
В законном браке.
С Денисом Анатольевичем Михаловым. — Это шутка? — я даже не сразу поняла, что произнесла это вслух.
Нотариус снял очки.
Протёр.
Надел обратно. — Нина Петровна была в здравом уме, — он протянул мне документы. — Вот медицинское заключение.
Вот её письмо вам.
Письмо было коротким.
Почерк бабушки, знакомый с детства.
Крупный, с завитушками на заглавных буквах.
Немного дрожащий в конце.
Она уже болела, когда писала. «Марина, прости старуху.
Но ты забыла, как жить.
Год — это немного.
Попробуй.
Денис хороший.
Он согласился.
Я его попросила.
Люблю тебя.
Бабушка.» Я перечитала письмо трижды.
Буквы расплывались перед глазами.
То ли от слёз, то ли от злости.
Забыла, как жить?
Я работаю по четырнадцать часов в сутки.
У меня команда из двенадцати человек.
Клиенты — топ-100 украинских компаний.
Я знаю, как жить.
Я умею жить.
Лучше всех.
Но почему-то от этих мыслей становилось только хуже. — Где этот Денис? — спросила я.
Он ждал в коридоре.
Тот самый мужчина с крыльца.
Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом.
Тёмные волосы с сединой на висках.
Глаза серые, внимательные.
Он смотрел строго. — Вы знали? — спросила я. — Знал. — И согласились?
Зачем вам это? — Нина Петровна попросила. — Она вам что, деньги оставила?
Он помолчал.
Потом посмотрел на меня так, что я почувствовала себя неуютно.
Словно он видел меня насквозь. — Нет.
Ничего не оставила.
Я не понимала.
Зачем тогда?
Какой в этом смысл?
Кто в здравом уме согласится на фиктивный брак с чужой женщиной на целый год?
Без денег, без выгоды?
Но один миллион восемьсот тысяч.
Это десять лет ипотеки.
А год — всего лишь год.
Триста шестьдесят пять дней.
Переживу. — Хорошо, — сказала я. — Фиктивный брак.
Без обязательств. — Конечно.
Мы расписались в тот же день.
В маленьком загсе Звенигородки, без свидетелей и цветов.
Сотрудница смотрела на нас с любопытством.
Шептала что-то коллеге.
Наверное, вся деревня уже знала.
Сплетни здесь распространяются быстрее интернета.
Мне было всё равно.
Год.
Всего один год. *** Первый месяц превратился в настоящую войну.
Я пыталась работать удалённо.
Ездила в Звенигородку, в библиотеку.
Там был вай-фай.
Слабый, постоянно пропадающий, но хоть какой-то.
Три часа туда, три обратно.
Возвращалась злой и измученной.
Спина ныли от жёстких автобусных сидений.
Голова гудела от нескончаемых писем и звонков.
Денис вставал в пять утра.
Куры, козы, огород.
Я просыпалась от грохота ведер и хлопанья дверей.
Первую неделю терпела.
Стиснула зубы и пыталась уснуть снова.
На вторую не выдержала. — Вы не можете потише? — я вышла на крыльцо в халате, дрожа от холода и раздражения.
Сентябрь в деревне был уже холодным.
Не то, что в Киеве.
Он посмотрел на меня.
Пожал плечами. — Хозяйство.
И всё.
Больше ни слова.
Развернулся и ушёл к своим курам.
Я стояла на крыльце и думала, что ненавижу его.
Ненавижу этот дом.
Ненавижу деревню.
Ненавижу бабушку за это дурацкое условие.
Нет.
Бабушку я не могла ненавидеть.
Даже если очень хотела.
Готовить я не умела.
В Киеве заказывала доставку или ела в кафе рядом с офисом.
Салат, суп, что-нибудь на горячее.
Быстро, удобно, без хлопот.
Здесь попыталась сделать то же самое. — Девушка, вы где вообще? — курьер на том конце провода звучал озадаченно. — Мы туда не возим.
Это же край света.
Я ела консервы.
Тушёнку, сайру, горошек.
Покупала в сельском магазинчике, где продавщица смотрела на меня, словно я инопланетянка. «Городская», перешёптывались за спиной.
Денис ужинал отдельно.
Я — отдельно.
Разговоры отсутствовали.
Он уходил к себе рано.
Я сидела в бабушкиной комнате и смотрела в потолок.
Однажды я дозвонилась подруге из Звенигородки.
