Поэтому я постоянно отталкивала тебя, испытывала на прочность.
Думала, если ты выдержишь меня, значит, сможешь справиться и с жизненными трудностями.
Глупо, правда?
В ее глазах читалась такая уязвимая, детская просьба о прощении, что вся обида Ольги растворилась, словно дым.
Перед ней стояла просто раненая, испуганная женщина, которая всю жизнь носила панцирь из колючек, чтобы скрыть свою боль.
Ольга молчаливо взяла ее руку — холодную, с тонкой, словно пергамент, кожей.
Тамара Сергеевна вздрогнула, но не отдернула ладонь. — Я никуда не уйду, Тамара Сергеевна, — тихо, но решительно произнесла Ольга. — Я люблю вашего сына.
И теперь я начинаю понимать и вас.
Они сидели так, молча, сжавшись за руки, пока за окном не наступила ночь.
В тишине палаты, нарушаемой лишь ровным стуком аппарата, происходило нечто важное.
Не мгновенное исцеление — раны, нанесённые жизнью, не заживают так быстро.
Но два человека наконец перестали стоять по разные стороны баррикад.
Они нашли друг в друге то, чего им обоим так не хватало — взаимное понимание.
И когда через несколько дней Ольга везла Тамару Сергеевну из больницы домой, та, глядя в окно на мчащиеся улицы, вдруг произнесла: — Ольгочка, а суп у тебя действительно иногда пересолен.
Но он очень вкусный.
По-домашнему.
И в этих словах не было ни капли злобы.
Это было начало нового урока.
Урока, который одна женщина, наконец, была готова принять от другой.
Урока прощения.
