Хорошая свадьба была в ресторане, около пятидесяти человек. Я искала тебя в толпе.
Глупо, правда?
Ты не приезжал двадцать лет, не звонил, а я всё равно искала.
Думала: вдруг появишься.
У Владимира словно ком в горле застрял. – Я бы приехал, – произнёс он. – Если бы ты меня позвала. – Ты бы не ответила на звонок.
Он не мог этому возразить.
Она оказалась права. – Теперь отвечу.
Тамара глубоко вздохнула.
Долгий вдох-выдох — усталость или облегчение? – Мама, – внезапно сказала она, – всю жизнь боялась, что мы с тобой уедем.
Что останется совсем одна.
Помнишь, Андрей звал тебя в Белую Церковь? – Помню, – ответил Владимир.
Смутно, но помню. – Он собирал бригаду строителей.
Хотел взять тебя с собой, научить делу.
Ты умел работать руками, быстро бы освоил.
И жил бы рядом с нами.
Мы с ним тогда только дом начали, мечтали — вместе будем, как раньше. – Я отказался. – Ты сказал: сам разберусь, у меня тут дела.
А через месяц перестал отвечать на звонки.
Мы не понимали — почему.
Андрей говорил: позвони, выясни.
А я боялась.
Думала: если он не хочет — значит, не хочет.
Не стану навязываться. – Мама написала в дневнике: если бы я не сказала — он бы уехал к вам.
Тамара молчала. – Она знала, – продолжил Владимир. – Знала, что я могу уехать.
И сделала так, чтобы я не уехал. – Она нас любила, – тихо произнесла Тамара. – По-своему.
Владимир взглянул на тетрадь.
Зелёная клеёнчатая обложка, уголок загнут.
Мелкий почерк, завитушки. «Ты же мой, Володенька.
Только мой». – По-своему, – повторил он. – Но так любить нельзя. – Нельзя.
Они молчали.
Без тяжести, без вражды — просто молчали.
Как будто вспоминали.
Как будто что-то перетекало между ними по телефонной линии — через сотни километров, через двадцать лет. – Что теперь делать будем? – спросил Владимир.
Тамара не ответила сразу.
Он слышал на её стороне какие-то звуки — голоса, шаги.
Вдалеке детский смех.
Она была не одна.
Дом, семья, жизнь — всё, чего он не видел два десятилетия. – Приезжай, – наконец сказала она.
Одно слово.
После двадцати лет молчания — одно слово. – Когда? – Когда сможешь.
Я никуда не уйду. – На выходных?
Пауза. – На выходных хорошо.
Андрей будет рад — он про тебя спрашивал.
Даже после всего. – Я приеду, – сказал Владимир. – Обязательно. – Жду.
И положила трубку.
Гудки.
Короткие, прерывистые.
Владимир сидел с телефоном у уха, хотя разговор уже закончился.
Рука не слушалась — или он не желал, чтобы слушалась.
Как будто опустить телефон — значит признать, что всё завершилось.
А он не хотел, чтобы всё кончалось.
Желал, чтобы продолжалось. «Приезжай».
Он поднялся.
Подошёл к окну.
За окном был февраль — серый, промозглый, херсонский.
Двушка в хрущёвке, в двух шагах от промзоны.
Та самая, что досталась от матери.
Двадцать лет назад он думал: сестра его презирает.
И этого хватило, чтобы перечеркнуть всё.
Не позвонить, не узнать, не проверить.
Просто — отрезать.
Гордость, обида, боль.
Одно слово разрушило.
Одно — начало восстанавливать. «Приезжай».
Владимир набрал номер сына. – Лёш, слушай.
Помнишь, ты спрашивал про тётю Тамару? – Ну? – Поедешь со мной в выходные?
Познакомишься.
Пауза. – Пап, ты серьёзно? – Серьёзнее некуда. – Она ответила? – Ответила.
Алексей помолчал. – Ты в порядке?
Владимир усмехнулся.
Сын за него волновался.
Двадцать три года, а всё равно — волновался. – В порядке, – сказал он. – Даже лучше, чем в порядке. – Тогда я еду.
Давно пора, если честно. – Давно, – согласился Владимир. – Уже двадцать лет пора.
Он положил телефон.
Взглянул на тетрадь в зелёной клеёнчатой обложке.
Двадцать лет.
Из-за слова, которое сестра не произнесла.
И сорок семь звонков, чтобы всё исправить.
Он взял тетрадь, подержал в руках.
Мелкий почерк, завитушки.
Запах старой бумаги и чернил.
Мать любила его.
Это правда.
Любила так сильно, что не желала делить ни с кем — даже с его родной сестрой.
Любила так сильно, что солгала.
Разрушила.
Отрезала.
Так любить нельзя.
Нельзя.
Владимир убрал тетрадь в ящик стола.
Не выбросил — не смог.
Может, когда-нибудь.
Но не сейчас.
Он выключил свет и вышел из квартиры.
Закрыл дверь на два замка.
Впервые за три года ему не хотелось возвращаться сюда.
Не потому что тяжело — потому что впереди что-то новое.
Что-то иное.
Белая Церковь.
Сестра.
Племянники, которых он не видел.
Внук, которого не знал.
Двадцать лет потерянного времени.
Не вернуть.
Но то, что впереди — ещё можно успеть. *** В субботу Владимир и Алексей выехали рано.
Пятьсот километров, около шести часов с остановками.
Дорога была пустынной — февраль, не сезон.
Алексей вёл, Владимир смотрел в окно.
Поля, перелески, деревни.
Серое небо, серый снег.
Украина между городами — везде одинаковая. – Расскажи про неё, – попросил Алексей. – Про тётю Тамару.
Владимир задумался.
Что рассказать?
Он почти не помнил — остались лишь детство и юность.
Обрывки воспоминаний. – Младше меня на четыре года, – начал он. – Когда родилась — мне было четыре, думал, игрушку принесли.
Потом понял: не игрушка.
Кричит, требует внимания.
Сначала ревновал. – А потом?
– Потом привык.
Катал на велосипеде, учил плавать.
Защищал от дворовых, когда дразнили.
Обычный старший брат — ничего особенного. – Вы дружили?
Владимир кивнул. – Дружили.
Пока я в армию не ушёл — не расставались.
Она плакала на проводах, маму удерживали.
А когда вернулся — почти взрослая, семнадцать лет.
Сначала не узнал. – А потом?
– Потом разъехались.
Я пошёл работать, она учиться.
Виделись редко, но созванивались.
На праздники приезжала, на дни рождения.
Потом вышла замуж, переехала в Белую Церковь.
И… Он замолчал. – И двадцать лет не общались, – закончил Алексей. – Да. – Из-за бабушки. – Из-за бабушки.
И из-за меня.
Моей гордости, моей обиды.
Если бы тогда позвонил, спросил напрямую — всё было бы иначе.
Алексей молчал, глядел на дорогу. – Знаешь, – сказал он через минуту, – я никогда особенно бабушку не любил.
Она… была странной.
Всё время гладит по голове, зовёт «мой маленький», а мне уже пятнадцать.
И вопросы задаёт — про школу, про друзей, про девочек.
Не из любопытства, а чтобы знать.
Контролировать.
Владимир кивнул.
Он это помнил.
Мать всегда хотела всё знать, всё контролировать.
Казалось — забота.
Оказалось — что-то иное. – Она тебя любила, – сказал он. – По-своему. – Я знаю, – ответил Алексей. – Но от такой любви хочется бежать.
Владимир подумал: возможно, поэтому и бывшая жена уехала.
Возможно, она тоже чувствовала — что-то не так в их семье.
Что-то душное, липкое.
Материнская любовь, которая не отпускает.
Но вслух не сказал.
Они ехали молча.
За окном мелькали деревни — Богуслав, Козелец, Острог.
Названия на указателях, которые он видел только мимо проезжая.
Никогда не останавливался.
Некогда было, незачем.
А теперь — он ехал к сестре.
Которую не видел двадцать лет.
