Оказывается, уехать было возможно.
Начать всё сначала.
Оказаться рядом с сестрой.
Но мать не дала на это согласия. *** В тот же вечер он набрал её номер.
Номер Тамары хранился в его телефоне все эти годы.
Владимир никогда его не удалял.
Сам он не понимал почему.
Может, на всякий случай.
Возможно, из упрямства.
А может, потому что стереть – значит признать: всё закончено.
Гудки.
Длинные.
Пять, шесть, семь – сброс.
Он позвонил утром – результат тот же.
Днём – без ответа.
Вечером – сбросила после второго звонка.
Владимир осознавал.
Двадцать лет молчания – и вдруг звонки.
Наверное, она решила: издевается.
Или пьян.
Или что-то нужно.
Деньги, возможно.
Или помощь.
Но он не останавливался.
Десять звонков.
Двадцать.
Тридцать.
Алексей заметил это на третий день. – Пап, кому ты звонишь?
Они обедали в сервисе.
Алексей жевал шаурму из ларька, Владимир пил чай из термоса. – Тёте Тамаре.
Сын поперхнулся. – У тебя есть тётя Тамара? – Есть.
Моя сестра.
Младшая. – Почему я её никогда не видел?
Владимир замолчал.
Как это объяснить?
Двадцать лет – это целая жизнь Алексея, плюс ещё три. – Мы поссорились, – наконец сказал он. – Из-за чего? – Из-за слова.
Одного.
Алексей смотрел с недоверием. – Из-за слова – двадцать лет?
– Из-за слова, – повторил Владимир. – Которое, как оказалось, она не произносила.
Сын молчал в ожидании продолжения.
Владимир рассказал.
Кратко, без подробностей – о матери, о дневнике, о лжи.
Алексей свистнул. – Бабушка? – Бабушка. – И ты все эти годы думал… – Думал, что сестра меня презирает.
Что я для неё – семейный позор.
Алексей покачал головой. – А ты не пытался спросить прямо?
Владимир не ответил.
Что тут можно сказать?
Не пытался.
Поверил матери, обиделся, замкнулся.
Гордость, проклятая гордость. – Она не отвечает? – спросил сын. – Не отвечает. – Сколько звонил? – Тридцать четыре раза.
Алексей усмехнулся. – Тогда звони ещё.
Что ей остаётся – рано или поздно ответит.
Простая логика молодых.
Прямолинейная.
Владимир подумал: парень прав.
Сорок пятый звонок.
Сорок шестой.
Сорок седьмой. *** На этот раз гудки длились дольше.
Пять.
Шесть.
Семь.
Восемь.
Владимир уже готовился к сбросу – и вдруг раздался щелчок. – Чего тебе?
Голос Тамары.
За двадцать лет он изменился – стал суше, ниже.
Но это был её голос.
Владимир узнал бы его из тысячи. – Тамара, – произнёс он.
И замолчал.
Все слова, которые готовил три дня, – исчезли.
Растворились, словно их и не было. – Я спросила: чего тебе надо?
Он услышал в её голосе преграду.
Не злость – что-то хуже.
Усталость.
Равнодушие. – Я нашёл мамин дневник.
Пауза.
Не та, что у матери – та умышленно тянула паузы ради эффекта.
Тамара просто молчала. – И что? – Там написано… – он сглотнул. – Она сама выдумала.
То слово.
Ты не говорила.
Она написала прямо: «Тома, конечно, ничего такого не говорила».
Тишина.
Долгая, тяжёлая.
Затем Тамара произнесла – медленно, с отрывами: – Я никогда так не говорила.
Ни разу.
Ни про тебя, ни про кого. – Я знаю, – выдохнул Владимир. – Теперь знаю. – Теперь, – повторила она.
В этом слове скрывалось всё: горечь, усталость, что-то ещё – может, облегчение, а может, новая рана. – Тома… – Двадцать лет, Володя.
Двадцать лет я думала – что я тебе сделала?
Чем обидела?
Звонила первые полгода, ты сбрасывал.
Писала сообщения – не отвечал.
Приезжала к маме на Новый год – ты не пришёл.
Я у неё спрашивала: что с Володей?
Она говорила: оставь его, он сам не хочет.
Он взрослый, имеет право.
Он так решил.
Владимир закрыл глаза.
Значит, мать врала и Тамаре тоже.
С обеих сторон плелась ложь. – Я оставила, – продолжала Тамара. – Перестала звонить.
Перестала писать.
Думала: раз он так – значит, так.
Значит, я ему не нужна.
Двадцать лет, Володя.
Я родила детей, внука – ты этого не видел.
Не потому что не хотела показать.
Потому что ты не хотел видеть.
Так я думала. – Она и тебе врала, – тихо сказал Владимир. – Теперь понимаю.
Он хотел сказать: прости.
Но слово застряло.
Слишком мало для двадцати лет. – Я должен был проверить, – сказал он вместо этого. – Позвонить тебе тогда.
Спросить прямо: Тома, ты правда так сказала?
А я… – А ты поверил матери, – закончила она. – Не проверяя.
Как и я. – Почему ты не позвонила сама?
Потом, через год, через два – спросить?
Тамара помолчала. – А ты бы взял трубку?
Владимир промолчал.
Он понимал: нет.
Не взял бы.
Гордость.
Проклятая гордость. – Вот и я знала, – сказала Тамара. – Поэтому не звонила.
Зачем унижаться, если человек ясно дал понять: ты ему не нужна. – Ты мне нужна, – сказал Владимир. – Был нужна.
Все эти годы.
Тамара молчала. – У меня твоя фотография стояла на полке, – продолжил он, потому что не мог молчать.
Потому что если замолчит – она положит трубку, и всё закончится. – С выпускного.
Ты в белом платье, с бантом.
Алексей однажды спросил, кто это.
Я сказал – сестра.
Он удивился, что никогда её не видел. – У меня тоже есть, – сказала Тамара.
Её голос чуть задрожал. – Твоя фотография.
Ты там маленький, лет пять.
На велосипеде.
Помнишь тот велосипед?
Владимир помнил.
Синий, трёхколёсный.
Отец ещё был жив.
Привёз с работы, собрал сам. – Мама тогда говорила: катай сестру, – сказал он. – И я катал.
Ты сидела на раме и визжала от страха. – Я не визжала.
Это ты визжал, когда я рулила.
Владимир почувствовал, что что-то треснуло.
Стена.
Или лёд.
Или что-то внутри него, что двадцать лет крепко держалось. – Ты всегда в канаву норовила съехать, – сказал он. – Наверное, специально. – Не специально.
Просто ты плохо учил.
Пауза.
Другая – уже не враждебная.
Почти теплая. – Тома, – сказал Владимир. – Я не знаю, как это исправить.
Двадцать лет – много.
Может, слишком много. – Много, – согласилась она. – Но мы оба ещё живы.
Он почувствовал в её голосе нечто новое.
Не прощение – ещё рано.
Но готовность.
Дверь приоткрылась на щёлку. – У меня двое детей, – сказала Тамара. – Сын и дочь.
Внуку три года, Игорь зовут.
Ты их не видел. – Нет. – Дочка замуж вышла в прошлом году.
Была хорошая свадьба, в ресторане, пятьдесят человек.
Я искала тебя в толпе.
