Сорок седьмой звонок.
Владимир пристально смотрел на экран телефона.
Гудки звучали – долгие и безразличные.
Пять.
Шесть.
Сброс.
Он отложил телефон на стол.
Руки – крепкие, покрытые въевшейся в поры чернотой от машинного масла, которую не мог смыть ни один растворитель – оставались неподвижными.
Тридцать лет он ремонтировал чужие машины, и его руки давно привыкли не дрожать.
Но внутри всё было иначе.
За окном сгущалась тьма.
Февраль в Херсоне – это унылая серая мгла, грязь и ранние сумерки.
Владимир сидел на кухне в материнской квартире – той самой хрущёвке, расположенной всего в двух шагах от промзоны, которую унаследовал три года назад.
Он так и не перебрался сюда навсегда.
Приходил, разбирал вещи и уходил.
Квартира требовала продажи, но руки не доходили.
Теперь же – дошли.
Двадцать лет он не звонил сестре.
Двадцать лет не слышал её голоса.
И вот – сорок семь безуспешных попыток за три дня.
Из-за одного слова.
Одного.
Которое она так и не произнесла.
Летом 2006 года ему было тридцать два.
Владимир работал в чужом автосервисе – наёмник, менял масло и колодки.
Жил в комнате у пожилой женщины на окраине.
Передвигался на жигулях шестой модели, который сам поддерживал в рабочем состоянии – половина запчастей была с разборки.
Мать позвонила вечером, когда он только вернулся домой.
Пахло соляркой, он был измотан, как собака, хотелось принять душ и лечь.
– Володя, – произнесла мать.
Её голос имел особенный оттенок – тот, с которым она сообщала плохие новости.
Отец умер – именно таким голосом.
Соседка Людмила попала в больницу – таким же тоном.
Теперь снова.
– Что случилось? – спросил он.
– Я должна тебе кое-что рассказать.
Про Тамару.
Сестра жила под Белой Церковью.
Восемь лет назад вышла замуж за Андрея, строителя.
Переехала.
Звонила редко, но звонила – на праздники, на дни рождения.
Присылала фотографии.
– Что с ней?
Пауза.
Мать любила паузы.
Тогда он не понимал зачем.
Теперь понял – ради эффекта.
Чтобы слова звучали тяжелее.
– Она говорила про тебя.
При мне.
Думала, я не слышу.
– И что сказала?
Ещё одна пауза.
Длиннее.
– Что ты нищий неудачник.
Позор семьи.
Владимир помнил: сначала не поверил.
Томка?
Младшая сестра?
Которую он возил на велосипеде, когда ей было четыре?
Которая плакала, когда он уходил в армию?
Потом поверил.
Потому что мать никогда не лгала.
Потому что он сам знал: съёмная комната, старый жигуль, долги.
Сестра с мужем уже строили дом.
Залили фундамент, возводили стены.
А он – действительно неудачник.
Может, и позор.
– Ты уверена? – спросил он тихо.
– Володя, я бы не стала выдумывать.
Ты же мой сын.
Мой единственный.
Тогда он решил: значит, всё.
Значит, так она думает.
Значит, незачем.
Он ни разу не перезвонил Тамаре.
Она звонила сама – первый год.
Номер высвечивался на экране старой «Нокии», и Владимир смотрел на него, пока звонок не кончался.
Ни разу не ответил.
Она присылала сообщения.
Короткие. «Володя, что случилось?» «Позвони, пожалуйста». «Я не понимаю».
Он не отвечал.
Через полгода сообщения прекратились.
Через год – звонки.
Двадцать лет.
За эти годы многое изменилось.
Владимир открыл собственный автосервис – небольшой, всего на три бокса.
Сначала снимал помещение, потом приобрёл его.
Женился, развёлся.
Сын Алексей остался с ним – мать уехала на заработки в Москву и там осталась.
Новая семья, новая жизнь.
Алексею было двенадцать.
Сейчас – двадцать три, он трудился у отца в сервисе.
Разумный парень, руки на месте.
Мать старела.
Владимир навещал её каждую неделю – привозил продукты, чинил поломки.
Она жаловалась на давление, соседей, цены.
Про Тамару не говорила – и он не спрашивал.
Как будто сестры не было.
А потом мать умерла.
Тихо, во сне.
Утром пришла медсестра из поликлиники – дверь не открыли.
Вызвали участкового, вскрыли.
Она лежала в постели, лицо спокойно.
Ей было семьдесят пять.
На похороны приехала Тамара.
Владимир увидел её издалека – постаревшая, располневшая, в чёрном платке.
Рядом стоял муж, двое взрослых детей.
Внук, совсем маленький, на руках у дочери.
Они кивнули друг другу через толпу.
Без слов.
Владимир уехал сразу после поминок.
Даже чай не допил.
Прошло три года.
Квартира матери стояла нетронутой.
Владимир платил коммуналку, иногда заходил проветрить.
И всё откладывал: разберу потом.
Тяжело.
Некогда.
Да и зачем ворошить.
В феврале 2026 года – наконец решился.
Квартиру пора было продавать.
Алексей женился, нужны были деньги на первый взнос по ипотеке.
Три дня Владимир перебирал материнские вещи.
Шкафы, антресоли, кладовку.
Старые пальто, которые она не носила уже лет двадцать.
Посуда, сервизы, хрусталь – всё, что когда-то ценилось.
Теперь никому не было нужно.
Коробки с письмами.
Фотографии в альбомах и разбросанные по столу.
Квитанции за электричество, начиная с 1989 года – непонятно, зачем она их хранила.
И зелёная тетрадь в клеёнчатой обложке с загнутым уголком.
Владимир вытащил её из-под стопки журналов «Здоровье».
Открыл случайно – почерк показался знакомым, мелкий, с завитушками.
Таким почерком мать писала ему записки в школу.
Дневник.
Он не знал, что мать оставила дневник.
Записи шли вразнобой.
Про давление – «сегодня 150 на 90, выпила капотен».
Про соседку Людмилу – «опять музыку включила, сил нет терпеть».
Про цены на рынке – «помидоры по сто двадцать, куда это годится».
Владимир пролистывал, не вчитываясь.
Мелочи, бытовые жалобы.
Ничего важного.
А потом наткнулся на запись за июль 2006 года. «Сегодня сделала то, что давно хотела.
Сказала Володе, что Тома его презирает.
Нищий неудачник – её слова, сказала я.
Она, конечно, ничего такого не говорила.
Но если бы я не сказала – он бы уехал к ней.
Андрей звал его в Белую Церковь, на стройку.
Хорошие деньги, говорил.
А Тома поддакивала.
Уехал бы – и всё, потеряла бы сына.
А так – мой.
Ты же мой, Володенька.
Только мой».
Владимир перечитал несколько раз.
Потом ещё раз.
Буквы расплывались – он понял, что это слёзы.
Двадцать лет.
Из-за слова, которого сестра никогда не произносила.
Андрей звонил с предложением поехать в Белую Церковь.
Он помнил – смутно.
Зять говорил о работе, о бригаде.
Владимир отмахивался: мол, у меня здесь всё устроено, сам справлюсь.
Не хотел чувствовать себя обязанным.
Гордость.
